Я повернул плечо, проскользнув между дородным господином и двумя дамами. Ускорил шаг, еще быстрее — обогнал грузчика с груженной доверху тележкой и свернул налево, за длинный ряд бочек, пропахших соленой рыбой. Главное, не терять темпа, оседлать нужную волну, позволив ей вынести тебя, куда угодно. Хотя бы в этот боковой проулок, оказавшийся вдруг слишком узким. Я едва не завалил груду ящиков, скопившиеся на входе. Юркнул в темноту, с трудом сдерживая внутреннее ликование. Вот она, долгожданная свобода!
В ноздри ударил затхлый запах, а под ногами захлюпала влажная земля. Кажется, это место никогда не видело солнечных лучей. Зеленые следы плесени на стенах тому лучшее свидетельство.
Бегом-бегом, прочь отсюда навстречу дивному новому миру. Вместе с ликованием от скинутых оков пришло странное чувство. Началось оно как тепло, разливающееся промеж лопаток. Но постепенно нарастало, пока не превратилось в невыносимое жжение, словно горящий факел поднесли к спине.
Я не успел толком испугаться, как мир вокруг завертелся и рухнул, а вместе с ним упало мое тело.
Ноги не почувствовали удара, они вообще ничего не чувствовали — отнялись, как у последнего калеки. Что за ерунда? Неужели виной всему долгое пребывание в море? Едва не плача от досады, я пополз вперед, волоча за собой бесполезные конечности.
Поднял голову — выход слишком далеко. Едва виднеется светлым пятном, зажатым промеж высоких стен. В другое время я бы обязательно успел добежать, но только не сегодня. Сзади послышались звуки шагов, приглушенные влажной землей. Свобода была так близко… Нет, нельзя сдаваться, нельзя отступать… Я продолжаю ползти вперед, перебирая руками, цепляясь ногтями, пока чужая подошва не наступает на голову, вдавливая лицо в грязь. Это произошло столь стремительно, что я едва успел повернуть шею. Иначе сломал бы нос и задохнулся в собственной крови, перемешанной с черноземом.
Сверху раздался голос брата Изакиса:
— Я говорил тебе, чтобы было без глупостей? Говорил… Я предупреждал, что пожалеешь, если вздумаешь бежать? Предупреждал… Ну вот теперь не обижайся.
До ушей долетел звук характерного щелчка. Перед глазами мелькнуло лезвие длинного ножа.
— С какого пальца начнем, малец?
Глава 5. Дивный новый мир
Я сидел на кровати и тупо пялился на окровавленную повязку — отрубленный палец болел. Брат Изакис по поводу случившегося утешал как мог:
— Не переживай, Танцор — это всего лишь фаланга мизинца. В человеческом теле полно выпирающих частей. Закончится мизинец возьмемся за другой. Закончатся пальцы, перейдем на зубы. Не станет зубов, отрежем уши, а если и после этого не дойдет — оскопим.
Я в брате Изакисе не сомневался. Про то, что чернецы горазды людей калечить, много историй ходило, особенно преуспели в этом Псы церкви, выбивающие признательные показания из еретиков.
— Я вор, а мои руки — рабочий инструмент.
— И что? — удивился чернец. — Думаешь меня это волнует?
Действительно, чего это я… Совсем поплыл от боли и расстройства. Тяжело прощаться с куском собственной плоти, пускай и столь незначительным, величиной чуть больше ногтя.
— Запомни, парень, твоя задач не воровать. Твоя задача достоверно сыграть барона Дудикова. А без пальца его светлость будет, без руки или без глаз — дело десятое. Ты все понял?
— Да.
— Что ты понял?
— Я должен изобразить барона.
— А что еще?
— Беспрекословно выполнять приказы.
Брат Изакис повел шеей. Была у него такая привычка, больше похожая на нервный тик. В такие моменты линии татуировки, выглядывающие из-под ворота рубахи, оживали и начинали скользить по коже маленькими змейками. Я понимал, что это всего лишь иллюзия, но до чего же достоверная.
— В соседней комнате бадья с теплой водой, в шкафу чистая одежда. Помойся и приведи себя в порядок. Я скоро вернусь, — чернец замер на пороге.
Я было решил, что он снова станет угрожать, но нет — брат Изакис соизволил проявить несвойственную для него заботу.
— На столе мазь — обработай рану, если не хочешь сдохнуть в горячечном бреду.
Дверь за чернецом закрылась, и я остался сидеть один в пустом доме. Не так Сиге из Ровенска представлялось прибытие в Новый Свет, совсем не так. В мир равных возможностей и сытого желудка… Бежал за лучшей долей, и в итоге лишился единственного, что имел — свободы. Хотя нет, оставалась еще жизнь. Вот только надолго ли?