Я даже не понимал, насколько успел соскучиться по пресной воде: по самой обыкновенной, которую легко отыскать в любом озерце или речушке. Поэтому драил тело, насквозь пропитанное морской солью. Тер и тер, вместе с грязью сдирая ссохшиеся, огрубевшие слои кожи.
А потом пришло время облачаться в одежду, оставленную братом Изакисом. На спинке стула висела белая сорочка, чуть великоватая в плечах, и обыкновенные брюки. Они тоже оказались не по размеру, поэтому пришлось подвернуть края, и затянуть ремень потуже. Сверху накинул сюртук — черный и безликий, со стоячим воротничком, столь популярным среди аристократов. Выходит, мода просочилась через океан. Я снова подошел к зеркалу и полюбовался обновками — вполне себе. Не графье какое, но за сына баронского сойду, особенно ежели его светлость в путешествии. Осталось состричь отросшие лохмы и сбрить торчащую на скулах волосню: назвать это недоразумение бородой язык не поворачивался.
Обуть сапоги не успел — входная дверь хлопнула и в комнате появился брат Серафим в сопровождении брата Изакиса. Главный из псов избавился от накидки и прочих атрибутов церковника, превратившись в респектабельного горожанина. Даже украшениями успел обзавестись в виде перстней и золотой цепочки от часов. На такого посмотришь и не скажешь, что защитник праведной веры или палач, калечащий ни в чем неповинных людей.
Он оглядел меня с ног до головы и поморщился, словно от зубной боли.
— Пройдись!
Я выпрямил спину и зашагал по комнате важной птицей, из-за одного угла в другой.
— Кажется, мы ошиблись, — задумчиво протянул брат Серафим.
— Ничего вы не ошиблись, — затараторил я, чуя к чему все идет. — Это потому, что пол холодный, а я без сапог — пальцы помимо воли поджимаются. И волосы отросли, их просто подравнять нужно и пригладить, — я спешно завозил ладонями по макушке. — Вот, теперь видите, вылитый барон Дудиков.
Брат Серафим лишь покачала головой.
— Не в прическе дело и даже не в походке. Рожа у тебя бандитская и взгляд прощелыги, который только и думает, как бы чужой кошелек стащить.
— Так это можно исправить. Вы погодите…
Я собрался и выдал лучшее из имеющегося в арсенале — рожу купца Сичкина. Помнится девки дворовые со смеху валились, когда я его изображал. Говорили, один в один похож, но брат Серафим снова остался недовольным:
— То была рожа бандитская, а теперь наглая, как у зарвавшегося малолетки.
— Может ему пальцы подравнять, — предложил брат Изакис.
— Не надо! Не надо ничего ровнять! Вы только скажите, чего желаете?
— Я желаю видеть человека, похожего на его светлость, чтобы он вел себя как барон, говорил как барон. Пока же передо мною жалкая подделка.
Быть похожим на его светлость… Я попытался вспомнить покойного Дудикова, выражение лица, когда тот общался с матросней — этакая брезгливая маска отвращения, или когда он задумчивый прогуливался по палубе, не зная, чем себя занять.
— Стоп!
Я замер в испуге, перестав дышать.
— Верни, как было.
— Куда верни?
— Что за балда, — возмутился брат Изакис. — Перестань таращиться и верни выражение лица, которое было до этого.
— Так не было никакого выражения.
— Вот его и верни.
Я вздохнул и прикрыл глаза, вспоминая его светлость, стоящего у фальшборта, абсолютно отрешенного и безразличного ко всему происходящему. Даже в эти минуты его лицо не теряло надменности: слегка приподнятый подбородок, поджатая нижняя губа. Он был выше всего… Выше дрянного корабля, на котором был вынужден находиться, выше команды оборванцев, с которыми волею судьбы делил одну палубу, и выше океана, пенящегося за кормой. Возможно, он даже считал себя выше неба, вот только небесам было глубоко плевать на него. Сколько аристократов родилось, и сколько осталось гнить под палящими лучами солнца, в том числе и барон Дудиков.
Брат Изакис вопросительно уставился на брата Серафима.
— Пойдет, — вынес тот свой вердикт, — все равно лучше не будет.
После полез в кармашек жилета и извлек наружу часы. Щелкнул крышкой, задумчиво уставившись на циферблат.
— Времени пол четвертого, сегодня не успеем… Пригласишь в дом цирюльника, кого-нибудь из портовых, но поприличнее: из числа тех, кто стрижет, не задавая лишних вопросов.
— Как скажешь, брат.
— И пусть что-нибудь сделает с его ногтями, а то смотреть страшно.
Брат Изакис снова кивнул. Проводил старшего до двери, а через час в дом пожаловал обещанный цирюльник: состриг лишние лохмы, до скрипа побрил подбородок, покрыв кожу густым кремом. Пахнущим до того вкусно, что захотелось слизнуть с губ.