Сплошные вопросы без ответов… Тяжело вздохнув, я спустился вниз по лестнице. Пришла пора набивать кишку или, как принято говорить у людей благородных, время завтракать.
Глава 7. Дама бубей
Народная молва утверждала, что у Всеотца имелась куча детей, рассыпанных по небосводу звездами. Что и говорить, плодовитым оказался верховный бог, а еще на редкость похотливым. Дня не проходило, чтобы от него не понесла земная женщина. И не важно, то дворовая девка была или купчиха дородная, баба в самом соку или молодуха, повязавшая синюю ленточку. Никем не брезговал Всеотец.
Заглянул он однажды и в наш захудалый городок, после чего в семействе Пантелеймона случился страшный скандал. Ребеночек у жены родился рыжий и конопаты, совсем не похожий на чернявого пекаря. Народ в неверии своем принялся распускать слухи, что виною всему не похотливый бог, а служка, работающий на мельнице и развозящий муку на подводах. Уж больно многое сходилось: и огненный цвет волос, и то радушие, с которым хозяйка пекарни привечала парня. Пантелеймон как новорожденного сына увидел, так и взялся за топор. Дело чуть до смертоубийства не дошло, пришлось вмешаться церкви. Отец Дисиний ребеночка осмотрел и молвил, что «чадо сие, ни что иное, как благословение небес, и потому ему, Пантелеймону, отпрыска следует признать, а не гневить Всеотца». Ибо всякому известно, сколь грозен бывает небесный правитель в ярости своей.
Делать нечего, почесал Пантелеймон затылок и сына признал, а рыжий служка с тех пор в городе не появлялся. И правильно делал, потому как боги богами, а земные страсти никто не отменял.
Много было детей у верховного бога и самым известным из них по праву считался Мареу, или считалась… короче, темная вышла история. Перепил однажды Всеотец браги хмельной из небесных запасов. Упал на землю полный плотских желаний и обрюхатил первую подвернувшуюся — старую шлюху, страшную, что лысый шантру в безлунную ночь. От той связи родилось на свет странное существо, названное именем не мужским и не женским. На лицо посмотришь — дева прекрасная с грудью высокой, а между ног сплошная срамота — корень мужской до колена болтается.
Всеотец нехотя сына признал… или дочь, и отправил с глаз долой. Лишенное родительской ласки семя взошло злобным отродьем, что повадилось лазить по чужим снам, да насылать кошмары.
Всякому было известно, ежели проснулся среди ночи от собственного крика, значит посетил тебя Мареу. Он никого не жалел, преисполненный лютой злобы. Находил потаенный страхи, спрятанные глубоко в сердцах, и насылал кошмары.
К примеру, за Тишкой осьминогие демоны гонялись, желавшие полакомиться нежнейшей человеческой плотью. Влашке снилось, что стала толстой и настолько уродливой, что хозяйка отправила на работы в поля. А мне? Мне не снилось ничего… Существовал лишь краткий миг забытья между двумя желаниями: пожрать и пожрать снова. Что может быть хуже пустого желудка?
От того и не понимал страхов перед ночными кошмарами. Они казались глупыми и детскими, ровно до той самой поры, пока с самим не случилось. Пять минут назад лежал в теплой постели и вот уже стою в круге, очерченном мелом. Под сводами храма звучат голоса чернецов, нараспев читающих слова молитвы. Я вглядываюсь в лица под капюшонами и узнаю брата Серафима, брата Изакиса, и Леньку-вторака. Какого осьмилапого моего дружищу сюда занесло?
Хочу спросить, но язык словно онемел: прирос к небу и не двигался, как не двигались и прочие члены тела. Моргнуть глазами — и на то оказался не способен. Только стоять и смотреть на покачивающиеся в такт фигуры.
Хор голосов звучит все громче и громче. Слова гулким эхом разносятся по закоулкам старого храма, и я понимаю, что никакая это не молитва, а заклинание — аркан, сковавший тело грешника, то бишь моё… Проклятие горячим дыханием обжигает кожу в поисках врат, через которые можно проникнуть в душу человеческую. И наконец находит участок промеж лопаток. Линии невидимой татуировки вспыхивают алым пламенем. Кожа лопается, пузырится волдырями, причиняя невыносимую боль. Мне бы заорать благим матом: надсаживая грудь и срывая связки, но чернецы лишили даже такой малости, как тихий стон.
Жаркое пламя охватывает тело, плавит черты лица, словно свечной воск. Через глотку проникает внутрь, затекает расплавленным свинцом. Все глубже и глубже, и…
… я просыпаюсь в липком поту.
Сердце бешено колотится, а руки трясутся, будто у запойного пьяницы. Сползаю с постели и на ватных ногах подхожу к зеркалу. Долго изучаю спину, пытаясь разглядеть линии магического рисунка. И снова ничего, ни малейшего намека на татуировку.