Фонарный переулок находился в промышленном районе города, ближе ко порту. Здесь всё было утыкано мастерскими и коробками складов, огороженными уродливыми заборами. А еще имелись жилые дома, больше похожие на деревянные лачуги, пахнущие прелым деревом и дерьмом. К ним не прилагалось ни дворика, ни участка, лишь одинокие лавочки жались к стенам, словно дрожащие псы, испугавшиеся громады складов через дорогу. Судя по зачищенной неподалеку площадке, скоро и от них ничего не останется. Дельцы скупали припортовую землю, снося ветхие строения.
И вот в столь «прекрасном» уголке снимали дом братья-чернецы. Они могли позволить себе все что угодно, начиная от номера в гостином дворе и заканчивая роскошными апартаментами в центре города. Но отчего-то выбрали полуразваленную лачугу на окраине.
Ствол пистоля толкнул в бок.
— Показывай, который дом.
— А чего показывать — вон он, с табличкой номер семь.
— Двигай!
Гаскинс заметно нервничал: бисеринки пота, выступили на его лбу.
— Сударь, вы бы «ревульвер» убрали от греха подальше, а то невзначай нажмете на крючок.
— Кому сказано, пошёл.
Каков глупец… Я сто раз мог сбежать, когда ехали в повозке. Сигануть за борт труда не составляло и попробуй тогда, попади в движущуюся мишень, ежели солнце опустилось за горизонт, а света фонарей недостаточно. Даже на центральных улицах хватало темных закоулков, что уж говорить про окраину.
Я обошел расплывшуюся на мостовой лужу и зашагал прямиком к дому. На первом этаже горел свет. Сквозь плотно задернутые занавески проступали расплывчатые тени, вроде растений в горшочке.
— Без шуток, — напомнил голос за спиной.
Да какие уж тут шутки.
Подошел к двери и постучал. Прислушался, но кроме шума далеких улиц ничего не услышал. По соседству забрехал старый пес: лениво, без азарта. Я постучал и вновь — тишина. Собрался постучать раз в третий, но тут не выдержал Гаскинс — протянул руку и нажал на неприметный выступ возле косяка. Неприятная трель резанула по ушам.
Всё время забываю про здешние приспособления. В домах Ровенска колокольчики над порогом висели и то не у всех, а в Новом Свете — звонки. Проделки шантру, не иначе. Порою они издавали столь отвратные звуки, что хотелось заткнуть уши, и слышимость на пять домов окрест.
За дверью раздались шаги. Я спиною почувствовал, как напрягся Гаскинс, точнее ребрами, в которые вдавили ствол.
— Кто? — раздался дребезжащий старушечий голос.
— Доброго вечерочку, милейшая. Мы к вашим жильцам в гости пришли.
Замок щелкнул и сквозь прореху показалось морщинистое лицо: темное, с пигментными пятнами на дряблых щеках. Подслеповато сощурив глаза, женщина уставилась на нас:
— Вам чего, комнату снять? На ночь али как?
— Бабуля, вы неправильно поняли. Нам бы с жильцами переговорить: с теми, кто у вас второй этаж снимает.
— Нет никого.
— Как нет? — удивился я.
— Так нет… Вчера расплатились и съехали.
— Подождите, бабуля, вы чего-то путаете. Не могли они просто съехать. Квартировалось два человека: один лысый такой с татуировкой на шее, другой важный весь из себя.
— Вот который лысый, тот и расплатился, — подтвердила старушка. — Постоянно мальчонок к себе водил, то одного притащит с улицы, то другого: тощих голодранцев, аж страшно глядеть. — Водянистые глаза хозяйки подозрительно сощурились. Она окинула нас долгим взглядом, после чего недовольно произнесла: — тоже поди из этих?
— Из каких? — не понял я.
— Двадцатка за ночь и не кредитом меньше.
— Бабуля, мы не хотим снимать комнату.
Зря я по поводу аренды заговорил. Зловредная старушка, потеряв всяческий интерес, с силой захлопнула дверь. Защелкали замки и многочисленные засовы.
— Нам бы только узнать, — закончил я фразу в пустоту.
Признаться, разного ожидал, вплоть до смертоубийства, но чтобы братья съехали не предупредив… И как теперь быть с клиентом, которого требовалось привести? А со мною? Кто снимет проклятый аркан со спины? Или продолжать ходить собачкой на привязи, в любую секунду ожидая наказания?
Я затарабанил в дверь, не жалея костяшек.
— Проваливайте, пока полицию не вызвала, — послышался из-за двери раздраженный старушечий голос. — Повадились тут ходить, мужеложцы.
Но я продолжал стучать, пока дуло пистоля не уперлось в спину.
— Заканчивай цирк.
Я оперся ладонью о шершавую поверхность двери. Калечный мизинец отозвался ноющей болью, а из разбитых костяшек выступила кровь. Темный ручеек побежал по руке, пачкая обшлаг сюртука и рукав некогда белоснежной сорочки.