— А что с ней не так? — удивилась девушка.
— Ходит, будто в жопу палку засунули.
Зря я это сморозил. И хрен бы с ним с Гаскинсом, грозящим снова пристрелить. Куда жальче было потерять очередные сто кредитов, уплаченные в качестве штрафа. Баронесса вела строгий учет в голове, поэтому вместо положенных двух тысяч выплатила полторы.
— Позвольте, — возмутился я, — откуда еще триста набежало.
— Графин коньяка, который имел удовольствие выхлестать ночью, стоил двести пятьдесят. Плюс разбитая ваза.
— Какая ваза?
— С фруктами.
Я посмотрел на стол и убедился, что названная ваза действительно отсутствовала. И когда только успел?
— Милая сестрица, вам никто не говорил, что вы крайне прижимистая?
Баронесса улыбнулась в ответ:
— Кто-то же должен быть экономным. Не все тебе деньги транжирить, дорогой братец.
Закончив обмен любезностями мы перешли на серьезную тему или как выразился Гаскинс: планирование операции. Не понимаю, к чему все эти грозные названий. Чего там планировать? С утра надо было думать, когда сдернул похмельного человека с постели и силком потащил в порт. Тоже мне, великий стратег…
Целый час корпели над картой, определяясь, в какие кабаки следует пойти в первую очередь и с суммой денег, необходимой для подкупа особо несговорчивых. А еще, как должен вести себя Гаскинс, чтобы лишний раз не нарываться.
Баронесса жаждала действий. Она хотела, чтобы мы немедленно отправились в порт. Пришлось осадить её светлость:
— Дня через три, а лучше через неделю.
— Почему так поздно? — девушка недоуменно уставилась на меня, а я в свою очередь на Гаскинса. Тот помялся, но все же ответил:
— Возникло легкое недопонимание с местной публикой.
— Насколько легкое?
— Поверьте, вам лучше не знать.
— Гаскинс, вы от меня снова что-то скрываете!
Тот принялся мямлить невразумительное о том, что случившееся сущий пустяк, не заслуживающий упоминания. Нихрена себе пустяк: три трупа, оставленные на пороге заведения. Нет, ну может быть по местным меркам действительно мелочь. Это в родном Ровенске жителей наперечет: ежели одного убьют — вся округа знать будет. Здесь же народу тьма тьмущая.
На щеках разволновавшейся девушки проступил румянец. Она подошла к Гаскинсу и решительным жестом вытянула руку:
— Покажите револьвер!
Тот опустил взгляд в пол.
— Ну же, я жду!
— Энрика, не стоит.
Девушка все поняла. Не стала больше требовать и отступила, замерев безликим силуэтом на фоне окна.
— Гаскинс, вы мне обещали.
— Поверьте, у меня не оставалось выбора. Ситуация вышла из-под контроля.
— Вы дали слово…
В лишенном дневного света доме повисло тягостной молчание. Из коридора донеслось громкое тиканье часов. М-да, в склепе веселее, чем в этом мрачном жилище. Я не выдержал, взял яблоко и захрустел. Вышло громко, потому как плечи баронессы вздрогнули, а Гаскинс недовольно уставился на меня.
— Кажется, нашему гостю пора.
— А пханигование опегации?
— Позже.
Возразить не дали, да и трудно это было сделать с набитым щеками. На звон колокольчика откликнулся слуга. Вынырнул, словно шантру из подземных чертогов, и замер в ожидании.
— Проводи, — указал Гаскинс в мою сторону. — И этот, как тебя там… Сига, не вздумай съезжать с «Матушки Гусыни». На днях загляну и тогда обсудим детали.
Мне ничего не оставалось, как последовать за слугой. Благообразный старик всячески выражал свое презрение, словно я был не ближайшим родственником её светлости, а шелудивым псом, забравшимся внутрь и нагадившим на любимый ковер. Он даже входную дверь поленился открыть передо мною.
Обидно… Я хоть и фальшивый, но все же барон. Подобного отношения стерпеть не смог, потому и высказался:
— В приличных домах гостей положено кормить.
— Это если гости приличные.
До чего же зловредный старикан.
— У тебя на лужайке наблевано, — бросил я на прощанье. И переступив порог, покинул «сию мрачную обитель духа».
Долгих три часа я возвращался в «Матушку Гусыню». Можно было управиться и в более короткие сроки, но уж больно погода располагала к прогулкам: ласковый ветер, яркое солнце над головой. Прошелся вдоль богатых особняков, дивясь причудливости фасадов. Заглянул в городской парк с ухоженными дорожками и ажурными лавочками, выкованными из металла. На последних успел посидеть, вытянув гудящие от долгой ходьбы ноги.