- Дорогая, милая малышка! Ты же знаешь, я действую исключительно в ваших с твоим братом интересах. Там тебе будет лучше. Тебя воспитают, как и положено благовоспитанной молодой леди и привьют все необходимые качества для будущей жены знатного мужчины. Там ты не будешь ни в чём нуждаться и о тебе позаботятся.
Ни слова сочувствия и поддержки я от него не услышала. Он даже не дал мне проститься с братом. Как я потом узнала его ранним утром выслали в военную гимназию при академии. Родной дядюшка даже не обнял меня прощаясь на много лет. На каникулах мне не дозволялось покидать пансион. Изредка я получала от него письма с парой строк и мешочком золота для оплаты пансиона, но не более того. Вот и вся родственная любовь. По прибытии в пансион я узнала, что реальность может быть ещё жестче и суровее. Ко мне больше не обращались с уважением. Я стала одной из многих, стала безликой. Просто Кавенгерской. Даже по имени не называли. Его отобрали у меня, как и достоинство. Мы жили в небольшом поместье. Отдельных спален не было. Наша опочивальня представляла собой большое помещение, заставленное множеством небольших, узких кроваток. Для личных вещей небольшая тумбочка, а одежду следовало развешивать на спинку кровати. Никакой гардероб мне с из дома не доставили. Выдали три платья, обувь и платок, которым следовало покрывать голову. Платье было не тонким из добротной ткани. Однако настолько простым и унылым, что носить его постоянно было словно пыткой. Как я позже поняла, это было одним из воспитательных моментов. Единственное, что мне позволили оставить- это нижнее бельё. Оно было из дорогой ткани и весьма удобное. Кастелянша оглядела его и не пожелав трать на меня ресурсы, ведь бельё необходимо заказывать у портнихи, смилостивилась и разрешила оставить своё. Меня поселили на кровать у окна. Так как я приехала после ужина, практически ночью, меня никто не покормил. Как позже я узнала, оставить без ужина- было очередной мерой наказания. Я зашла в большую комнату и огляделась. Мне было очень страшно, я словно одинокий щенок, тряслась и боялась сделать шаг навстречу новому. Быстро раздевшись юркнула под одеяло и затаилась. Как только воспитательница вышла из нашей обители, множество глаз таких же как я несчастных уставились на меня. Но никто со мной не заговорил. Говорить после отбоя было строго запрещено. Если кого-то ловили за болтовнёй, то били розгами по пяткам. Не больно, но весьма унизительно. Учителей и воспитателей не волновало, что некоторые из нас высокородные. В этом пансионе стирались грани между сословиями и титулами. И стирались они не на бумаге, а на яву. В тот момент я стала действительно одинокой. Дни сменялись днями, я научилась выживать в том суровом месте. Нет, голодом нас не морили и физические условия были сносными, но и изысков мы не видели. Раз в десять дней или реже, удавалось сбежать в город, где я знакомилась с реальной, не просеянной сквозь сито жизнью. Там- то я и увидела, как живут обычные люди. Те, кому боги не отсыпали золота и положения. Как погибают от голода и болезней я знала именно с тех пор. Видела все оттенки отчаянья в глазах матерей чьи дети умерли. После такого я не смогла относиться с пренебрежением к простым прачкам или пекарям. Я поняла, что жизнь не состоит из череды балов и занятий по этикету. И оценивать её следует не по блеску и размеру брильянтов на твоей шее. Лет с шестнадцати нас отправляли в городскую лечебницу для бедных в качестве наказания. Воспитатели наивно полагали, что для высокородных леди, пусть и по большей части обедневших – это будет изощрённым наказанием. Однако это были долгожданные глотки свободы. Тогда в городе можно было задержаться подольше и не бояться, что тебя накажут. Однажды я возвращалась из лечебницы, когда меня окликнул молодой мужчина- это был подмастерье башмачника. Она рассказал мне о том, что я выходила его и приняв меня за обычную девушку предложил выйти за него замуж. В тот момент его слова пронеслись в моей голове, и я отказала ему, мягко, сказав ему, что он встретит ту самую. А сегодня его слова догнали меня и ударили с новой силой. Насколько моя жизнь была бы проще, будь я обычной девушкой из самой обыкновенной семьи? Ну скажем Глафирой, чья мать торгует сырами на рынке, а отец рыбак. Была бы счастлива в этом случае?