Какой там, к чёрту, третьестепенный художник!
Фигуры святой девы Марии и Иисуса Христа, судя по рисунку и тёплому, светлому колориту, были написаны кем-то из учеников Рубенса, скорей всего Эразмусом Квеллинусом или Корнелюсом Схютом, которые позаимствовали у своего великого учителя не только приёмы живописи, но и секрет красок. Как известно, существует предположение, что Рубенс примешивал к маслу смолы. Во всяком случае, для его картин и картин некоторых его учеников характерны неразрывность и нерасплывчатость линий, проведённых кистью, что свидетельствует о большой вязкости используемых красок, которые великолепно приставали к гладкому меловому грунту.
Итак, школа Рубенса.
Но главным было другое — розы и лилии. Когда Рубенсу нужны были на картине цветы, великий фламандец обращался за помощью к Брейгелю Бархатному или Даниэлю Сегерсу, с которыми он постоянно сотрудничал. То же позднее делали и его ученики.
Неужто Сегерс?
Я поднёс доску к окну и вооружился лупой. Никаких сомнений — это был «первый цветовод» в живописи, несравненный Даниэль Сегерс, о цветах которого один мой приятель говорил, что от них исходит не только свет лучезарного таланта, но и дивное благоухание всемирного розария.
Розы в гирляндах казались только что срезанными садовником, на их тончайших лепестках ощущалась ещё не просохшая влага утренней росы. Царицы цветов держали себя, как подобает истинным царицам: величественно, с прирожденной грацией, но без тупого высокомерия, которое свойственно только таким выскочкам, как долговязые гладиолусы или самодовольные тюльпаны. И если у девы Марии было счастливое лицо, то только благодаря им, розам. Кому не лестно оказаться в их обществе? Что ж, они привыкли приносить счастье. Это для них так естественно. Разве может быть иначе?
Великолепная картина. Она явно стоила того, чтобы над ней основательно поработать.
За прошедшие годы доска сильно покоробилась и пошла трещинками. Лак же пришёл в полную негодность. Но сама живопись, насколько я понял, находилась в приличном состоянии: краски, которыми пользовались художники, отличались поразительной устойчивостью. Они не изменили своего цвета, не потускнели и не пожухли. Выдержал все превратности судьбы и тонкий меловой грунт, покрывавший доску.
Таким образом, предстоявшая работа особой сложностью не отличалась. С ней бы справился и начинающий реставратор.
Но, честно говоря, я всё-таки волновался. И не только потому, что от результатов реставрации зависело будущее мастерской, а следовательно, и польза, которую мы сможем принести подпольщикам. Сегерс не мог не вызывать благоговения. Одна мысль, что случайная оплошность испортит доску, приводила меня в трепет.
Фёдор, конечно, об этом не догадывался: внешне я держался вполне уверенно, как опытный хирург перед пустяковой операцией.
Операция действительно была пустяковой. Но на «операционном столе» лежал не совсем обычный больной…
Залив клеем трещины в доске, мы поместили её в тиски. После этого я тщательно обследовал её поверхность. Мало ли что? Слава богу, никаких неожиданностей. Вот и чудесно. Можно приступать к следующему этапу — смачиванию оборотной стороны тёплой водой. Затем — пресс, вторичный осмотр и вторичный вздох облегчения: доска вела себя примерно, без фокусов. Всё вытерпела умница-разумница.
Я был преисполнен нежности и к ней, и к плотнику, который сделал её три века назад, и даже к дубу, который некогда украшал леса Фландрии. Никто из них меня не подвёл. Ну что ж, голубушка, потерпи тогда ещё. Теперь уже недолго.
Маленькая передышка, и мы вновь приступили к делу.
После паркетирования я занялся удалением лака. Штука, должен вам доложить, деликатная и весьма скрупулёзная: чуть-чуть перестарался — и всё, живопись безвозвратно испорчена, уже ничего и ничем не исправишь.
Обычно реставраторы снимают старый лак ватным тампоном, смоченным в смеси спирта, скипидара и эфира, а потом протирают очищенную поверхность льняным маслом. Просто, удобно и… рискованно, потому что эта смесь растворяет не только лак, но и краски. Правда, опытный реставратор, который поднаторел в своём деле, всегда чувствует то самое мгновение, когда следует остановиться, — будто тебя кто за руку хватает: достаточно.
Но передо мной был сам Даниэль Сегерс. Поэтому, немного поколебавшись, я прибёг всё-таки к иному способу, примитивному, старому, как мир, трудоёмкому, но зато более надёжному. Для него требовалось немного канифоли и очень много пота. То есть несколько дней подряд я осторожно стирал лак подушечками пальцев. Участок за участком, сантиметр за сантиметром. Хотя вместе с лаком я до крови стёр собственную кожу, боли я не замечал, вернее, просто её не чувствовал.