— Да, — сказал Паоло. — Рыцарь воюет с честью и сражается за правое дело!
Ну вот: мой друг Паоло еще не расстался с мальчишескими мечтами о боевой славе.
Шарль д'Анвилль вздохнул.
— Увы, — сказал он. — Мой опыт говорит мне о том, что честный бой случается редко. Люди воюют из алчности, а не ради славы. Но даже честный бой — это грязное и кровавое дело.
Я подумал о фреске моего хозяина — о той самой, где он изобразил битву при Ангьяри. Перед моим мысленным взором встала центральная сцена — сражение за знамя. Я снова увидел людей, участвующих в сражении, их напряженные фигуры, лица воинов, искаженные предсмертными муками.
— В честной войне люди сражаются честно и благородно! — упорствовал Паоло.
— И все равно война ужасна, — возразил Шарль. — Хотя мы и победили под Аньяделло, нам просто повезло. Я был в кавалерии, под началом синьора Шомона — Шарля д'Амбуаза. И мы знали, что противник, двигаясь в нашу сторону, разделился на два крыла. Первый венецианский командующий занял позицию на гряде холмов над деревней. Мы получили приказ атаковать противника — то есть брать эти холмы — и не смогли прорвать его ряды. Шел сильный дождь, наши лошади по колено увязали в грязи. Потом подошел король с остатками французской армии, и началась кровавая битва.
Мы убили более четырех тысяч венецианцев и разбили их кавалерию. Когда об этом стало известно второму командующему венецианцев, его наемники попросту разбежались. — Шарль серьезно взглянул на Паоло. — Если бы эти двое командующих смогли объединить свои усилия, мы наверняка проиграли бы сражение.
— Но все равно это была великая победа! — воскликнул Паоло. — Сколько человек было убито за один раз!
— Для каждого из погибших его смерть была единственной, — мягко ответил Шарль.
— Вы привели за наш стол уникального человека, — заметил на это дядя. — Француза, который говорит нечто здравое!
Шарль склонил голову:
— Приму это за комплимент, сударь.
— Принимайте как хотите, — коротко ответил дядя Элизабетты и встал из-за стола. — А мне надо идти и работать.
От неловкости за дядю Элизабетта понурилась, но Шарль сделал вид, что ничего не заметил, и обратился к Паоло:
— Не хочу вас огорчать, но считаю своим долгом честно предупредить: жизнь солдата очень тяжела. Солдат всегда может быть убит или ранен.
Трезвый взгляд Шарля на войну не смог сбить пыл юноши.
— Но ведь вы сам были ранены и выжили, — сказал он. — Это была тяжелая рана?
Шарль встал.
— Вижу, что мне остается лишь продемонстрировать свои боевые награды, — с улыбкой произнес он и задрал рубашку.
Огромный рваный шрам рассекал живот. На фоне загорелого тела он казался неестественно белым.
Элизабетта прикрыла рот ладонью.
— Мое боевое ранение обычно производит сильное впечатление на дам! — подмигнул мне Шарль.
Я понял, что он сделал это нарочно — для того, чтобы отвлечь Элизабетту и заставить ее забыть о дядиной грубости.
— Швейцарский наемник хотел выпотрошить меня своей пикой, — сказал он весело. — Внутренности уже полезли наружу! Мне пришлось запихивать их обратно руками и держаться за живот, вопя о помощи. Если бы меня не услышал мой кузен, граф де Селин, который привел своего личного хирурга, я бы отдал концы прямо на поле боя.
— Это было больно? — спросила Элизабетта.
— Ужасно больно, — признался он. — Все то время, пока меня зашивали, я орал, как младенец.
Меня передернуло, когда я попытался себе это представить. Я вспомнил, как в одну из ночей, проведенных нами в покойницкой Санта-Мария-Нуова во Флоренции, маэстро извлек для исследования огромные блестящие кольца кишечника, которые прежде лежали свернутыми в человеческом теле. Должно быть, тот, кто атаковал Шарля, пронзил стенку желудка, но не сам кишечник. Ведь иначе Шарль не мог бы есть сегодня с таким аппетитом. Хотя одно из вскрытий, сделанных хозяином, показало, что человек смог прожить несколько лет и с поврежденным кишечником. В любом случае, раз хирург графа де Селина сумел залатать Шарля, он был первоклассным мастером своего дела.
Тут Бальдассаре, который также присутствовал за обеденным столом, тактично кашлянул, и Шарль поспешно одернул рубашку и сел.
— Извините меня, — сказал он. — Я слишком увлекся своими подвигами.
Я помог Элизабетте убрать со стола, и мы немного поговорили, оставшись в кухне вдвоем. Наш приезд и разговоры словно зажгли свет в ее глазах, и теперь она мило щебетала, рассказывая мне о разросшемся палисаднике, за которым начала ухаживать еще в прошлый мой приезд на Пасху.