Когда он вскочил на коня, она сказала:
— И пожалуйста, постарайтесь больше не встречаться в своих странствиях со швейцарскими наемниками!
Она улыбалась ему. И тут до меня дошло, что мне уже очень давно не доводилось видеть ее улыбку и слышать ее разговор в такой легкой манере.
Когда они ускакали, мы с Элизабеттой прогулялись по саду. Она провела меня по своему палисаднику, где выращивала разные лекарственные растения, и мы обменялись сведениями о том, как засушивать те или иные травы и как готовить из них лекарства. Я передал ей кое-какие семена, купленные на рынке в Милане.
— Подожди сажать эти семена до весны, — предупредил я ее. — И сажай их в тени, иначе не вырастут.
— Этот палисадник — мое убежище, — призналась она. — Дядя не возражает против того, чтобы я проводила здесь много времени, потому что с этих растений мы имеем некоторый доход. Я сушу травы и продаю их в деревне, а аптекарь из соседнего городка попросил меня поставлять ему кое-какие препараты.
Чувствовалось, что ей приносит радость новое дело. Я пообещал порасспрашивать в Милане, не нужны ли кому из аптекарей травы или лекарства, которые она готовила.
Перед отъездом я поговорил и с Паоло. Он был гораздо менее угрюм и более жизнерадостен, чем во время моих предыдущих визитов. Но я понимал, что вовсе не мой приезд привел его в хорошее настроение. Безусловно, на него подействовал разговор с французским капитаном и полученный урок фехтования.
— Шарль говорит, что для солдат сейчас много возможностей, — сказал он мне.
Наш разговор состоялся перед самым моим отъездом. Я уже направлялся к конюшне, чтобы вывести коня и отправиться в путь.
— Ты не хотел бы вступить во французскую армию? — спросил я его.
— Я не буду сражаться на одной стороне с Папой. Но есть много независимых кондотьеров, которые ищут крепких мужчин с фехтовальными навыками. — Внезапно Паоло со всей силы пнул дверь конюшни. — Если бы только у меня были деньги, чтобы купить оружие и коня!
Уже в в сумерках я возвращался в Милан.
Я с осторожностью приблизился к тому повороту дороги, где мы встретили цыган. Но, как я и ожидал, они уже исчезли. Отвязали ветви деревьев, собрали вещи, закопали угли.
Ничто, казалось, уже не напоминало о том, что они здесь были.
Если бы не одна вещь.
Монета!
Я сразу увидел, как она блестит на земле.
Я знал, почему тот человек, сущий бедняк, не наклонился, чтобы поднять ее. Мы не собаки, чтобы лезть в грязь за брошенной туда костью! Если бы Шарль нашел какой-нибудь достойный способ предложить цыгану деньги, этот человек наверняка взял бы их, и даже с радостью. Французскому капитану нужно было устроить видимость какой-то торговой сделки, например расспросить об этой местности или даже попросить предсказать судьбу. Если уж он хотел преподнести монету в качестве подарка, то должен был спешиться и предложить деньги цыгану, чтобы тот мог принять подарок. Но кидать деньги к ногам человека — значит унизить его. Гордость не позволила цыгану поднять монету.
И я тоже оставил ее на земле.
Это была ошибка.
Я должен был забрать ее. Потому что впоследствии ее использовали как примету.
Это она помогла определить место, через которое я проезжал, чтобы устроить там засаду и ожидать, когда я проеду снова.
А для засады это было лучшее место на всей дороге.
Глава 51
До конца года я находился с маэстро в Павии.
Его друг, профессор Марк Антонио делла Toppe, читал лекции в тамошнем университете и проводил занятия в анатомическом театре, устроенном рядом с университетом специально для этой цели. Когда мы приходили на занятия, маэстро занимал отведенное ему почетное место. Его стул размещался рядом с анатомическим столом напротив студенческих скамей, а я стоял рядом с ним. В дни, когда проводилось вскрытие, нам приходилось буквально проталкиваться сквозь толпы студентов и публики, платившей довольно высокую цену за входные билеты. В такие дни у университетских ворот стояло множество разносчиков, торговавшихся со зрителями анатомических сеансов, приобретавших у них ароматизированную бумагу, шарфики или шелковые мешочки с ароматными травами, которые использовались для борьбы с трупным запахом.
Первое вскрытие, на котором я присутствовал, проводилось на трупе молодого человека, умершего от внутренней опухоли. Живот у него был раздут и полон желчи, и, когда прозектор разрезал его, вонь пошла такая омерзительная, что я пожалел, что у меня не нашлось монетки купить у ворот один из этих благоухающих мешочков. Но хозяин словно не замечал дурного запаха. Когда помощник налил зеленую жидкость в стеклянный сосуд, хозяин встал, чтобы лучше рассмотреть содержимое желудка. Профессор делла Toppe сидел на председательском месте на возвышенной платформе. С одной стороны от него стоял обнаженный живой натурщик, а с другой — скелет. Длинной указкой профессор показывал на обеих фигурах, куда именно внедряется прозектор, и объяснял, какие органы достает его помощник. Когда опухоль лопнула, какая-то женщина в публике упала в обморок, и ее поскорее вынесли вон. Однако ее место тут же было занято кем-то из жаждущих, толпившихся в коридоре.