Шарль рассмеялся:
— Ну и веселый же денек нам предстоит!
Он вытащил меч из ножен и поцеловал клинок.
— За победу! — воскликнул он.
Паоло тут же повторил за ним:
— За победу!
Я почувствовал, что вынужден сделать то же самое. Вынул меч и поцеловал его.
— За победу!
Паоло развернулся в седле и крикнул своим воинам:
— За победу!
Они вытащили мечи из ножен и грянули дружно:
— За победу!
Мы быстро двинулись вперед, стараясь, однако, не слишком опережать пехоту, которая должна была вступить в бой следом за нами.
На холме, возвышавшемся над полем боя, мы остановились.
Над рядами пехотинцев, одетых в цвета д'Эсте, взвились знамена и раздался всеобщий громкий крик:
— Феррара! Феррара!
Шарль выехал вперед. Его кавалеристы построились за своим командиром.
По сигналу Шарля Паоло тоже занял позицию впереди своего отряда.
Я встал сразу за ним.
Он обернулся и улыбнулся мне.
Но у меня в горле стоял ком. Ком страха.
Шарль поднял меч высоко над головой. И прежде чем махнуть им, дав сигнал к атаке, он крикнул:
— За короля Людовика! За Францию!
Паоло вонзил шпоры в бока своего коня. Конь резко рванулся вперед, и Паоло поднял меч.
— Дель Орте! — закричал он. — Дель Орте!
И вдруг я понял, что тоже кричу вместе с ним:
— Дель Орте! Дель Орте!
Глава 60
Кругом грохотали копыта — впереди, сзади, везде. Скрежетали доспехи, от людей разило потом. Некоторые открыто плакали. Другие кричали — в восторге, в безумии гнева, в возбуждении. Кони толкали друг друга, грохоча копытами по твердой земле. Мы неслись с холма вниз, чтобы наброситься на свою жертву, как стая голодных волков на овец, сгрудившихся в загоне.
Нашим преимуществом стало неожиданное появление. Вражеские пехотинцы с длинными пиками, делавшими их колонны похожими на ощетинившихся ежей, еще находились на марше.
Пятьдесят ярдов, сорок, тридцать…
Они оборачивались с криками ужаса, пытались занять оборону.
Но мы уже налетели на них.
Однако их командир отдал какой-то приказ, и последний ряд пехотинцев, приступил к его исполнению.
Вместо того чтобы броситься на помощь товарищам, пехотинцы последнего ряда воткнули пики в землю. Мы уже не могли остановить лошадей, а ведь пики торчали в земле острием кверху, и эти острия были нацелены на конские животы.
Когда мы налетели на них, я пережил ужасное потрясение.
Лошади мычали, ревели, вопили, а копья и пики разрывали их животы и вонзались в желудки. Этот жуткий звериный рев, должно быть, был подобен воплям грешников в аду. Нашим лошадям не приходилось испытывать подобного кошмара.
Они привыкли мирно гулять и пастись на феррарских полях, привыкли к тому, чтобы их всячески холили и лелеяли. Они привыкли доверять нам. Какое же гнусное предательство совершили мы по отношению к ним, ввергнув их в эту бойню, учиненную человеком! Их ужас и дикое помешательство вынести было невозможно.
Люди прижимались к их шеям и мордам, падая под ударами кавалерийских клинков. Когда мой собственный клинок соприкоснулся с костью, рука неприятно задрожала по всей длине. Какой-то высоченный детина двинул на меня свою пику и зацепил мои поводья специально прикрепленным к ней крюком. Потянув за поводья, он заставил мою лошадь опустить морду и тут же выхватил длинный кинжал. Я уже чувствовал его дыхание. Жаркое дыхание на морозе.
У меня в руке тоже был меч. Но одно дело рубить направо и налево на полном скаку и не различая противника, и совсем другое дело — теперь, когда передо мною был человек. Человек, который дышит и живет, и я вижу его глаза, сверкающие за прорезями шлема с забралом.
Этот человек был на фреске, изображавшей битву под Ангьяри.
Так же как и я.
Знамя ослепляет меня. Передо мной — знаменосец, изображенный на стене зала Совета во Флоренции. Его лицо искажено усилием, направленным на то, чтобы удержать знамя.
Лицо, искореженное страданием.
В то же мгновение я понял, почему маэстро написал этот образ именно так. Я понял его символику, его смысл.