Маэстро уже пришел в себя. Один из его помощников залез на леса и закрыл окно, другой запер дверь. С помощью Флавио маэстро заново закрепил картон.
— Это просто вода пролилась, — сказал нам маэстро. — Не золото же мы потеряли.
— Вода более драгоценна, чем золото, — тихо промолвил Зороастро.
— Она пролилась из разбившегося кувшина, — в отчаянии сказал я. — И впиталась в землю до того, как мы успели поймать хоть каплю.
— И что же это значит?
— Сегодня я здесь работать не буду! — объявил Зороастро.
Он был очень странным, этот маленький человечек Томмазо Мазино, известный под именем Зороастро, и все ученики и художники, работавшие с хозяином, так привыкли к его необычному поведению, что большинство из них не обращало на него никакого внимания. Но только не сегодня. Я увидел, что они пихают друг друга локтями, привлекая внимание к происходящему.
— Я возвращаюсь в кузницу. Пойдем, Маттео, поможешь мне!
Я было послушался, но тут же остановился, увидев, как рассердился хозяин.
Ученики перешептывались между собой. Даже эти образованные люди почувствовали тревогу, когда стали свидетелями очевидного. На улице пошел дождь, вернее, мощный ливень, яростно застучавший по крышам.
Но хозяину словно вожжа попала под хвост, что с ним крайне редко случалось. Теперь его было не остановить.
— Ты, Маттео, останешься здесь! — ледяным тоном сказал он. — А ты, Зороастро, как вольнонаемный, можешь идти восвояси. Но Маттео — мой слуга и должен делать то, что я велю.
Зороастро заволновался.
— Я останусь, — решил он. — Хотя мне не удается убедить вас уйти, я вас не покину. Не могу допустить, чтобы вы один пострадали. Слишком поздно. Того, что сделано, уже не поправишь. Наши жизни… наши смерти теперь связаны. — На его лице появилось выражение смирения. — Наша судьба решена. — И, помолчав, он добавил дрогнувшим голосом, четко осознавая то, о чем говорит: — Наши судьбы теперь так тесно сплелись, что ни одна сила в мире не в состоянии их развести.
Глава 34
— Маттео, я хотел бы поговорить с тобой.
Прошло уже несколько недель. После неудачного начала работа над фреской продолжалась полным ходом, и краски прекрасно ложились на стену. Похоже, мы с Зороастро напрасно волновались. Под руководством маэстро с каждым днем фреска разворачивалась перед нами, как живая картина. Из смутных очертаний возникали кони и всадники, и их пульсирующие краски отдавались бешеным ритмом у меня в мозгу.
Мне казалось, я вижу пот на их телах и слышу вопли и крики битвы. На одном из фрагментов хозяин сумел изобразить дым — вещь, прежде неслыханную для фрески, возможности которой ограничены сложностью изображения перспективы. Но маэстро удал ось создать изумительную иллюзию: сам взрыв как будто оставался вне поля нашего зрения, зато мы видели его результат — стелющийся по нижней части стены дым от разорвавшегося пушечного ядра.
На протяжении всего лета, липкого и влажного, мы каждый день приходили в зал Совета и тут же приступали к работе. Хотя поручения, которые мне давали, были достаточно однообразными, я выполнял их с охотой. Маляр из меня никакой, так что я не мог провести кистью ни одной даже самой простой линии. Хотя мне уже исполнилось двенадцать, я все еще не сильно вырос и не набрал много весу. Поэтому я мог быстро лазать по лесам вверх и вниз и подавать мастерам требуемые инструменты и предметы: заостренные стерженьки, которыми художники накалывают рисунки, шелковые мешочки, с помощью которых припудривают нанесенные очертания. Раз за разом мне приходилось наполнять эти мешочки, содержимое которых наносилось на стену сквозь проделанные в ткани дырочки. Работая в жару целый день, к вечеру я, как и все остальные, валился с ног от усталости. Но от самой фрески я не уставал. Она завораживала меня. Я всегда пытался улучить минутку, чтобы постоять перед ней и обнаружить в ней еще что-нибудь загадочное. Вот и теперь, когда почти все уже умылись и ушли, я вернулся к фреске и разглядывал последний из нанесенных маэстро фрагментов.
Как звали этого человека на картине — умирающего, несчастного, никем не замеченного? Может, дома у него остались дети и жена? Ради чего он пошел на войну? Может, искал азарта, спасаясь от скуки? А может, подобно Паоло дель Орте, был мучим жаждой отмщения за зверство и насилие, причиненное его близким? Наверняка, как и всем остальным воинам, ему пришлось слушать речи, призывающие к оружию. Какими должны были быть слова, способные пробудить в человеке желание воевать? Может, обещание вознаграждения? Или призыв воевать за своего господина? У господ много причин для войны — они воюют за земли и богатство, из алчности или ради славы. Но зачем простым воинам участвовать в этих битвах?