Вернувшись к хозяину, я выложил ему ее просьбу.
— Скажи ей, что любой ремесленник способен это сделать.
— Она говорит, что ее случай очень деликатный.
— На соседней улице есть заведение, в котором специально этим занимаются.
Тут я подумал, что она наверняка должна была пройти мимо той мастерской, когда шла сюда.
Когда я передал ей ответ хозяина, она не склонила голову в знак согласия с его отказом.
— Я подожду, пока он сам поговорит со мной, — сказала она.
Вернувшись в дом, я сообщил хозяину о ее намерении. Он раздраженно махнул рукой. На столе уже стоял ужин. Аромат горячей пищи разливался в воздухе. Хозяин отошел было от окна, но потом вдруг вернулся и снова посмотрел на женщину. Она сидела, положа руки на колени. На лицо ее было накинуто покрывало.
— Мы ее знаем? Она кажется мне знакомой…
— Она — мать или мачеха тех мальчуганов, что приходят сюда смотреть на работу Зороастро, — пояснил Фелипе. — Жена шелкоторговца Франческо дель Джокондо, что живет на виа делла Стуфа.
— Джокондо… — Эта часть имени привлекла его внимание. — Джо-кон-до, — произнес он по слогам. — Неоднозначное имя.
— Торговец, ее супруг, приходил днем, но не смог уговорить ее вернуться домой, — сказал Фелипе и после паузы добавил: — Когда мы в последний раз видели ее, она была беременна.
— А, вот почему я не сразу ее узнал! — Хозяин подошел к порогу и посмотрел на нее.
Почувствовав его взгляд, она подняла глаза. И не отвела их. И не улыбнулась при этом. Только смотрела ему прямо в глаза.
— Грациано, — начал он, — скажи ей… только постарайся помягче… что я не могу…
Он не закончил фразу, стремительно вышел во двор, несколько минут говорил с донной Лизой, а затем вернулся в дом.
— Маттео, я хотел бы, чтобы ты пошел со мной.
— Сейчас?
— Сейчас.
Мы с утра ничего не ели. Хозяин скрылся в своих личных покоях и вскоре вернулся с кожаной сумкой. Открыл дверцу кухонного шкафа и что-то достал оттуда.
— Оставь нам немного еды, — велел он Фелипе. — И не жди нас.
Он накинул на рабочую одежду плащ, и мы отправились в путь. Стоило нам покинуть теплый монастырский двор, как донна Лиза задрожала от холода. Вдали от кузни Зороастро мы сразу почувствовали резкий ветер, гнавший нас от реки к центру города. Хозяин снял плащ и закутал в него донну Лизу. Она подняла на него глаза, и ее губы сложились в легкую полуулыбку, еле различимую при свете уличных факелов.
И вдруг мне показалось, что на миг она стала юной девушкой, которой, должно быть, была когда-то. А ведь перед этим лицом своим она походила на пожилую женщину, которая никогда уже не будет смеяться.
Чтобы войти в дом, нам не понадобилось звонить в звонок.
У дверей ждал слуга, очевидно поставленный хозяином, так что дверь отворилась, едва мы к ней приблизились. Внутри было душно и царила атмосфера скорби и беды.
Мы поднялись наверх в темную комнату. Няня Зита сидела на стуле у потухшего очага. Зеркала были завешены. На сундуке лежало распятие с фигурой Христа, а сбоку от него стояла свеча. У окна стоял маленький столик, на котором я увидел что-то, покрытое белой тканью.
В комнате стоял странный запах. Впрочем, я узнал его. Это был запах смерти.
— Я потеряла ребенка, которого носила, — сказала донна Лиза. И добавила упавшим голосом: — Это была девочка.
Она подвела нас к столику.
— Она умерла еще во чреве. Я почти сразу это поняла, потому что она перестала шевелиться, а это было так неожиданно, ведь уже несколько месяцев я каждую ночь чувствовала, как она кувыркается во мне. Днем она затихала, а к вечеру начинала двигаться. Она так любила музыку, моя малышка. В последние недели она так брыкалась и переворачивалась, что я не могла сомкнуть глаз. Тогда я вставала и играла на лире, пока музыка не успокаивала ее.
Она прикрыла лицо ладонью. Очевидно, ей трудно было продолжать. Хозяин не произносил ни слова. Он не шевелился и просто ждал, когда она соберется с силами, чтобы продолжить рассказ.
— Так как она родилась мертвой, ее нельзя хоронить в освященной земле. Мне даже не позволят ее крестить. Поэтому я и прошу вас сделать ее посмертную маску. Чтобы я не забыла ее. — Ее голос дрогнул. — А я не хочу ее забыть. Да и как может мать забыть свое дитя? Врачи говорят, что у меня больше не будет детей. А значит, не будет мне никакого утешения. По закону об этом ребенке не будет сделано никакой записи. Не будет записи ни о рождении, ни о смерти. Но ведь она жила! Я чувствовала, что она жила во мне!