Зороастро между тем направился к каменным плитам, где лежала грунтовая краска, предназначенная для смешивания.
Взяв на кончик пальца немного порошка, он положил его на язык, закрыл глаза и пожевал. Потом направился к кувшину с маслом, открытому только сегодня утром, когда мы приступали к работе. Окунул пальцы в кувшин и мазнул маслом по тыльной стороне ладони. Наконец подошел к Фелипе и тихо спросил:
— Кто продал тебе это масло?
Фелипе с тревогой взглянул на него:
— Почему ты спрашиваешь?
— Консистенция… — Зороастро вытянул руку. — Сам посмотри. Качество не то же самое, что раньше!
— У нас разные поставщики. — Фелипе подошел к кувшину и взглянул на табличку, привязанную к пробке. — Этот кувшин из одного торгового дома у реки. Но заказ был тот же, что и во всех остальных случаях.
— Это масло не такое, как раньше, — настаивал Зороастро.
— Папа начал много новых проектов, — сказал Грациано. — Он хочет, чтобы Рим превзошел Флоренцию в звании главного центра искусства и культуры в Европе. Торговцы знают, что там они могут взвинтить цены. Я слышал, что они придерживают лучший товар для художников, которые работают в Риме.
— Похоже, что так, — сказал Фелипе и тяжело опустился на табурет. — В любом случае, если это масло некачественное, как говорит Зороастро, то это моя вина. Я лично проверил только первую партию. И не подумал, что надо проверять каждый кувшин. — Лицо его посерело. Казалось, за одно утро он постарел на год. — Я должен пойти и сказать хозяину о своей ошибке.
— Но это и моя ошибка, — сказал Грациано, преданно обнимая Фелипе за плечи. — Это я не прислушался к словам Флавио, когда тот пытался сказать мне, что краска не ложится и мы должны прекратить работу. Я еще подумал, что Флавио просто хочет спуститься вниз, погреться у огня и подождать, пока в зале не станет теплее. И я велел ему продолжать работу.
Зороастро выпятил подбородок:
— Часть вины лежит и на мне. В панике я поставил жаровню слишком близко к стене. Когда пламя занялось, фреска не вынесла жара.
— А я мог быстрее бежать за хозяином, — добавил я свой голос к общему хору. — Если бы он пришел раньше, то смог бы что-нибудь придумать!
Это было не совсем так. Я бежал со всех ног, так что у меня до сих пор кололо в боку, но я не хотел оставаться в стороне, видя их стремление по-братски разделить вину.
Грациано обнял меня, теперь мы четверо были связаны воедино.
— Тогда пойдем и попросим у него прощения, — сказал он.
Мы двинулись в сторону хозяина, и Зороастро улучил момент, чтобы шепнуть мне:
— Видишь, что бывает, когда люди не обращают внимания на предупреждения, которые нельзя игнорировать! Этот проект был проклят в тот самый момент, когда его начало было назначено на пятницу, да еще и на тринадцатый час!
Маэстро выслушал нас и тут же объявил, что прощать ему нечего. Он отпустил всех, приказав считать этот день выходным и пообещав всем заплатить как за полный рабочий день.
Он и нам предложил сделать то же самое.
— А я еще немного побуду, — сказал он, — и хотел бы остаться один.
Уходя, я оглянулся и увидел, что он стоит перед стеной и глядит на то, что осталось от фрески. Огонь высвечивал его высокий силуэт.
Перед нашим уходом маэстро попытался утешить нас, чтобы поднять нам настроение.
— Не падайте духом! — сказал он. — Я восстановлю все, как было!
Фелипе отвернулся, и я услышал, как он прошептал, обращаясь к Грациано:
— Он никогда не восстановит ее.
Глава 40
Ученики и подмастерья начали покидать хозяина.
Как и многие другие, они направлялись в Рим. Теперь там работал Рафаэль, а скульптор Микеланджело выполнял фреску в Ватикане, на потолке Сикстинской капеллы. Говорили, что на ее завершение уйдет несколько лет. Римляне хвастались, что, пока этот проект не закончен, в Риме найдется работа для всех художников Италии. А ведь кроме этого там можно было найти много обычных заказов. Наш маэстро, казалось, не слишком переживал из-за потери своих подмастерьев. Его беспокойный, пытливый ум был занят большим числом других задач, поэтому исправление ущерба, причиненного картине огнем, было поручено Грациано. А на плечи Фелипе он возложил задачу переговоров с членами городского Совета, которые уже начали интересоваться, когда же будет закончена фреска в зале Палаццо Веккьо.
В те дни маэстро получал много просьб написать ту или иную картину, и к тому же на него давили иностранцы. Французский королевский двор в Милане в последнее время с особенной настойчивостью звал его к себе. Французы беспрестанно присылали ему свои приглашения, а теперь собирались отправить петицию здешнему городскому Совету и потребовать освободить хозяина от флорентийского контракта. Кроме того, продолжался долговременный спор об одной работе, выполненной хозяином для Братства Непорочного Зачатия в Милане. Монахи считали работу незавершенной и отказывались платить. Но я был уверен в том, что это использовалось как предлог для того, чтобы побудить маэстро поехать в Милан и решить все вопросы. И хотя во Флоренции оставались еще дела, требовавшие его внимания, хозяин был решительно настроен на то, чтобы покинуть город. Он говорил, что хочет вернуться туда, где жил в прежние годы и работал над проектами, требовавшими всех его знаний и умений — и как инженера, и как архитектора, и как художника, и где французы готовы были, кажется, по достоинству оценить все его таланты. Да и Фелипе был бы рад, если бы удалось покончить раз и навсегда с нападками Пьеро Содерини и его Совета, которые теперь, как он и предсказывал, требовали возвращения лесов.