Ни слова. Только тишина и звук моих босых шагов по холодному полу.
Когда мы с охранником спускались по лестнице, в груди кольнуло странное чувство — дрожь, смешанная с надеждой.
А что если это мой шанс?
Побег? Глупо. Абсурдно. Но мысль, как ни пыталась, не уходила.
И всё же, стоило лишь увидеть, кто ждал внизу, — я застыла.
Люк.
Мой брат.
Тот самый, которому было всё равно. Который годами проходил мимо меня, не удосужившись даже спросить, как я.
Тот, с кем мы были связаны только фамилией, но не кровью, не теплом.
Я скрестила руки на груди, стараясь говорить спокойно, без эмоций:
— Что тебе нужно?
Он обжигал меня взглядом, каким-то чужим, оценивающим.
— Пришёл проведать. Разве не ясно? — сказал он сухо, будто между нами не было целой пропасти.
Я усмехнулась, истерично, почти с горечью.
— Неужели вспомнил обо мне, братец? Сколько лет прошло? Пять? Десять?
Он раздражённо закатил глаза, уже открывая рот, чтобы что-то ответить, но сверху раздался звук шагов — тяжёлых, размеренных.
По этому ритму можно было узнать его из тысячи.
Я не стала оборачиваться.
Не нужно — я и так знала, кто там.
Лоренцо.
Он спускался медленно, но каждый его шаг был словно предупреждение: я всё слышал, я всё вижу.
И в тот момент в моей голове, как по щелчку, выстроилась целая сцена. Маленький спектакль, в котором роли давно распределены.
Люк не тупой. Он знал, как играть, если я подам знак.
Я повернулась к нему, шагнула ближе — так, чтобы Лоренцо видел каждое движение.
Медленно встала на носочки и чмокнула брата в щёку.
— Люблю тебя. Буду скучать, — произнесла я громко, наигранно сладко, чтобы слова отозвались в ушах того, кто стоял за спиной.
Люк едва заметно усмехнулся. Он понял. Он знал, что я просто играю.
— И я тебя, — ответил он, не моргнув, и вышел за дверь.
Тишина после его ухода была густой, как дым.
Я не успела насладиться победой — лёгкой, крошечной, но всё же моей, — как за спиной раздался голос, обрезавший улыбку:
— Можешь не стараться.
Я выдохнула, сжала челюсть и повернулась.
Он стоял близко, очень близко.
Глаза — холодные, пронизывающие, будто видел меня насквозь.
Он шагнул ещё ближе, и между нами осталась лишь тонкая грань воздуха.
Я ощущала запах его парфюма — горький, терпкий, с пряной ноткой дыма.
В нём было что-то раздражающе уверенное.
— Я прекрасно знаю, что это твой брат, — произнёс он тихо, но в этом спокойствии чувствовалась угроза.
Он склонился к моему уху, голос стал низким, почти шепотом, от которого по коже прошёл ток.
— Делай что хочешь, но свадьба состоится, принцесса.
Я подняла голову.
Мы стояли в паре сантиметров друг от друга.
Я чувствовала, как его дыхание касается моего лица.
Ни один не отводил взгляд.
Французская гордость против итальянского упрямства.
Две стихии, запертые в одной комнате.
— Посмотрим, enfoiré, — произнесла я с улыбкой, медленно, специально растягивая каждую букву.
В его взгляде мелькнула едва заметная искра — раздражение или азарт, не знаю.
Я развернулась и спокойно направилась обратно в спальню, стараясь не показать, как бешено колотится сердце.
Легла в кровать, чувствуя, как напряжение медленно отступает.
Он вскоре вошёл, молча, будто ничего не произошло.
Лёг рядом, даже не притронувшись.
Воздух между нами был натянут как струна.
Я закрыла глаза, но сон не приходил.
Чувствовала каждый его вдох, каждый едва уловимый шорох ткани, и от этого становилось только хуже.
Чёрт. Как объяснить телу, что этот мужчина мне отвратителен?
Мозг понимает, что ненавижу.
Но тело… тело будто смеётся надо мной.
Я перевернулась на другой бок, потом снова.
— Хватит ворочаться, — раздражённо бросил он.
— Не жалуйся, — отрезала я, — будто я сама мечтала спать с тобой.
Он повернулся, и я почувствовала на себе его взгляд.
— Закрой рот и спи уже.
Лоренцо Вальтери
Это была адская ночь.
С ней невозможно спать.
Кто, к чёрту, тянул меня за язык, когда я сказал, что она останется в моей комнате?
Она ворочалась, вздыхала, шептала что-то себе под нос на французском, будто специально испытывала моё терпение.
Я лежал с закрытыми глазами и думал, что если ад существует, то именно так он и выглядит — кровать, в которой слишком много огня и слишком мало сна.
Когда за окном начал сереть рассвет, я сдался. Сон — это роскошь. А роскошь надо заслужить.