— Но как вы решились работать на них? — спросила я, не скрывая удивления. — Вы ведь знаете, кто он.
Она кивнула и, будто вспоминая что-то хорошее, улыбнулась ещё теплее.
— Конечно. Но однажды его мама помогла мне, когда я осталась без дома. Если бы не она, я, наверное, так и жила бы на улице. Когда меня взяли в их особняк, я познакомилась с маленьким, жизнерадостным мальчиком. Он тогда постоянно смеялся, играл с соседскими детьми. —
Она на секунду замолчала, взяла мою руку в свои ладони и сказала мягко, почти шёпотом:
— Лоренцо не такой, каким ты его видишь, милая.
Я убрала руку, стараясь не обидеть.
— Думаю, мы с вами останемся при разном мнении.
Я поднялась, поблагодарила за кофе и направилась обратно в комнату.
Но по пути остановила одного из работников.
— Скажите, у вас есть где-нибудь холсты, краски, кисти… всё, что нужно для рисования?
Он удивился, но кивнул. Конечно, в доме Лоренцо было всё.
Его перфекционизм не позволял, чтобы чего-то не хватало.
Всё идеально. Даже тюрьма.
Через несколько минут в мою комнату принесли всё необходимое.
Я поставила мольберт, аккуратно разложила кисти, краски, палитру.
Когда я берусь за холст — время перестаёт существовать.
Это было моё единственное спасение.
Я начала рисовать, не задумываясь.
Рука двигалась сама, будто вела её какая-то внутренняя музыка, тихая, но упрямая.
Каждый мазок был выдохом.
Цвета рождались один за другим, пока передо мной не начал вырисовываться силуэт.
Когда я отступила, чтобы взглянуть на картину целиком, сердце на секунду остановилось.
На холсте — мужской торс.
Сильные плечи, напряжённые мышцы, знакомые линии шеи.
Я знала это тело.
Слишком хорошо знала.
Лоренцо Вальтери.
Я в раздражении швырнула кисть в сторону и села на кровать.
— Да что с тобой не так, Ария? — прошептала я в отчаянии.
Если человек тебе отвратителен, тело должно это понимать, верно?
Но, видимо, моё тело не получило инструкции.
Чёртовы инстинкты.
Наверное, дело во мне.
В том, что я за все девятнадцать лет никому не позволяла быть ближе, чем нужно.
Не позволяла прикоснуться, не позволяла чувствовать.
А теперь организм, видимо, решил взбунтоваться.
Я подошла к холсту снова.
Картина выглядела… слишком живой.
Мне даже почему то стало жаль выбрасывать и от этого стало неловко.
Я вздохнула, накрыла холст тканью и засунула его в шкаф как можно глубже.
Пусть пылится там.
Он же не станет копаться в моих вещах, верно?
Хотя, зная Лоренцо Вальтери,
ничего нельзя было исключать.
Ария Легран
Я села на кровать и позволила мыслям разбросаться по углам — детство, подростковый возраст, взросление, лица, запахи, случайные слова, которые казались теперь важнее всего. Казалось, будто жизнь складывается из маленьких сцен, и все они сейчас игрались в замедленной съемке: смех Адель, саркастический тон Рафаэля, шёпоты лучшей подруги, которая где-то там, за стенами этого «дома». Я пыталась поймать каждый фрагмент, как будто плела из них нитку, которая могла бы вывести меня отсюда. Но нитки не было — только пустота и тиканье часов.
В голове зреет паника. Завтра — свадьба. Слово от одного своего звучания вызывало тошноту. Стоять у алтаря рядом с ним — с этим человеком, у которого руки по локоть в крови… Мысль холодила до костей. Отвращение к нему пересекалось с раздражением на саму себя: как я здесь оказалась? Где тот план побега, который должен был быть прост и глупо-умён одновременно? Где моё спасение?
Где-то глубоко сидела маленькая девочка, собравшая в кулачки всю свою смелость. Она шептала: «Не сдавайся». Но я уже опустила руки — не сил хватало, не возможностей, не уверенности.
Часы тянулись медленно, как вязкая смола. Есть не хотелось, спать тоже, и с каждой минутой мое сердце привыкало к мысли, что завтрашний день — приговор. За окном сгущался сумрак, лампы по двору зажигали свои кола, и в эту серую паутину вбился стук в дверь.
Кто-то. Пусть кто-то. Надежда — как маленькая горящая искра. Я вскочила и открыла. На пороге стояла ещё одна домработница — строгая, аккуратная, с поднятой осанкой, в которой не было мягкости той женщины из кухни. В её руках — огромная красная коробка. Коробка была настолько большая, что сразу говорила о важности того, что находится внутри.
Она молча развёртывала коробку и, не ожидая благодарностей, ушла. Я осталась стоять над громадиной картона, чувствуя, как во рту пересохло. Внутренний голос тоже молчал — слишком громко звучали предчувствия.