Я потянула за ленточку, раскрыла, и моё сердце как будто укололи иглой: свадебное платье. Белоснежная роскошь, кружево, бисер, струящаяся ткань, которая, казалось, дышала праздником, в который я ни разу не верила. Платье было прекрасным — слишком прекрасным для меня, слишком чужим.
Я не стала мерить. Лишнее прикосновение к нему — и на мне уже висело бремя чужой торжества. Лучше не давать себе этот акт предательства. Я пошла к тумбочке и стала искать острый предмет. Нож. Лезвие холодило ладонь; что-то в нём было символичным — режущий инструмент в комнате, где режут судьбы.
Я начала с подола: ровный длинный шов, аккуратно отточенный край. Первый разрез был хрустящим, удовлетворительным, как крик освобождения. Затем зона декольте — я провела лезвием по узору и почувствовала, как кожа платья теряет своё лицо. Руки сами рвались дальше: кусок за куском, ткань давала сдачу, шелковистыми полосами ложась на пол. Когда я остановилась, передо мной лежало не платье, а пепел из ткани — миллионы мелких нитей, которые когда-то обещали торжество.
Вместе с каждой оторванной деталью улетала и часть страха. Это была провокация, дерзкий жест, ответ на то, что меня сделали пешкой. Кто-то заплатил за это миллионы — пусть знает, что я не боюсь. Я улыбнулась самой себе, злая, довольная, и откинулась на кровать, чувствуя прилив какого-то дикого удовлетворения.
Я понимала последствия. Я знала цену: когда он это увидит — буря. Но кто сказал, что Ария Легран сдаётся? Даже если завтра я буду стоять в белом (или что от него останется), я собиралась сделать так, чтобы он пожалел о своём решении. Не словами — делом.
Я лежала в полумраке и считала секунды.
Лоренцо Вальтери
День прошёл в формах и цифрах: встречи, вопросы, рейды — всё как обычно. Я отдавал приказы, мы с Марко обсуждали Монтагнезе, и даже мысли о предстоящей «свадьбе» больше тянули на горечь, чем на радость. Когда я садился в машину с тяжестью в груди, казалось, мир — это череда чёрных квадратов, и каждый из них я должен пронзить.
Дома воздух разлил запах сигарет, кофе и чего-то стерильного. Я входил осторожно, потому что в голове крутились мысли о том, что творится в моей спальне. Думал о том, что могло произойти за пару часов; мысль о её бунте то и дело визжала в ушах. Я шёл, думая, что, возможно, она меня удивит, но редко кто удивляет меня по-настоящему.
Было страшно открывать дверь в свою комнату — мало ли что она могла натворить за эти пару часов. Сердце колотилось, а ладони были влажными от напряжения, но я всё же решился. И когда шагнул внутрь, что-то хрустнуло под ногой.
Опустив взгляд, я увидел белую ткань, растянувшуюся на полу, а рядом — большую коробку, которую прислали сегодня днём. И платье… точнее, то, что от него осталось, словно кто-то нарочно выхватил из него жизнь и разорвал на клочки. Каждая складка, каждая деталь казалась мне оскорблением, кощунством.
А на кровати лежала она, с самодовольной, почти вызывающей улыбкой. Её взгляд, полный беззастенчивой дерзости, пронзал меня насквозь. Злость закипала внутри, разгораясь как лесной пожар — сейчас она сделала это по-настоящему. Если она думала, что я не трону её, значит, она слишком уверена в себе и слишком недооценила мои стальные нервы.
Сократив расстояние между нами, я навис над ней, ощущая холодок гнева по спине, и на этот раз схватил её за золотистые волосы, чувствуя их скользкую мягкость и одновременно тяжесть собственного бешенства.
—Ты в курсе, сколько стоит это платье? — рявкнул я так, что казалось, стены могут треснуть, а все работники в доме услышали этот взрыв.
—5 миллионов! Tu, stronza, hai strappato cinque milioni!
, — прошипел я с таким презрением, что кровь внутри меня закипела ещё сильнее. В такие моменты я всегда перехожу на итальянский: язык гнева, языка, который режет, как нож, и заставляет меня чувствовать каждую каплю ярости. Она вывела меня из себя. Это была последняя капля.
Я сжал зубы, стараясь удержать бурю внутри, и прежде чем отпустить её:
—До завтра ты не выйдешь из этой комнаты.
Кивнув охраннику, я покинул собственную спальню, всё ещё ощущая жар гнева, который не утихал. Коридор был пуст, но мне казалось, что стены сами шепчут моё раздражение, впитывая каждое дыхание, каждое бешеное биение сердца. Я знал одно: завтра ничего не будет как прежде, и я не позволю этой наглости остаться без последствий.
Пленница в чёрном
Ария Легран
Я не могла уснуть.