Его пальцы сжались снова.
Я успела вдохнуть — и вдруг всё потемнело.
Звук сердца гулко ударил в висках, и мир исчез.
Темнота.
Полная.
Беззвучная.
Лоренцо Вальтери
Жалкая девчонка.
Она думает, что ей всё дозволено. Никто раньше не позволял себе так откровенно попирать моё лицо. Люди слушались меня по одному лишь знаку, слово моё было законом — и я привык, что так и будет. А эта — заноза, которая прорывается сквозь броню терпения. Надоедает. Невыносимо.
Моя сицилийская кровь — резкая, вспыльчивая — не встречала раньше такой наглости. Её дерзость режет, словно острая щепка под ногой: мелкая, но ужасно больная. Французы… до сих пор думал, что они элегантны. Она — другое. Она швыряет в лицо вызов, и от этого мне противно не только на неё, но и на себя: смотреть, как она будто плевала на весь мой порядок.
Она потеряла сознание. Чёрт, может, это и к лучшему — ещё бы чуть-чуть, и я бы всадил ей пулю прямо в голову. Я поднял это лёгкое, худое тело: совсем уж тонкое, как фарфор, в моих руках оно казалось легче всякой боли и тяжелее любой ответственности. Я отнёс её в комнату и уложил на кровать. С таким телом — тонким, почти болезненно хрупким — она развалится, как только натянет на себя будущее платье; платье тяжелеет от смысла, и вес его на ней будет не физическим даже, а моральным.
Я уже пошёл к двери, собиравшись уйти — дел много, я должен готовить, звонить, ставить людей на места. Но остановился: что если она просто ударилась головой? Что если она сейчас, ещё не очнувшись, полезет с балкона? Для неё это и вправду не будет проблемой — ей легче разбиться, чем остаться в клетке и молчать. Мысли такие приходят не потому, что я сентиментален; приходят, потому что ответственность — моя.
Отвращение к самому себе гложет изнутри. Я не люблю, когда что-то выбивает меня из колеи, и сейчас самым раздражающим в этой всей истории была вовсе не она — а то, как она действует на меня: раззадоривает, ломает план, заставляет чувствовать. Чувствовать — вот что ненавижу сильнее всего. Но в этом всем есть и другое: азарт. Да, мерзкий азарт, который бросает вызов разуму — интересно, что она еще придумает, чем снова выведет меня из себя. В некотором смысле это похоже на маньячную игру: я хочу увидеть её следующий ход, и одновременно хочу сломать её. Глупо. Пускай живёт до завтра — иначе её отец действительно проломит мне череп, если узнает, что я положил конец без его воли.
Слава богу, она проспала эту ночь. Видимо, удар был крепкий; хоть одну ночь мне удалось отвлечься — и даже поспать. «Сон» — громко сказано, скорее затишье, но оно было. Я встал рано, пока город ещё дышал полумраком. Дел было много: созвониться с ключевыми людьми, утвердить план, проконтролировать мелочи, которые всегда решают исход. Сегодня случится неизбежное. После — кланы станут крепче, а она — та преграда, которую я поставил между домом и гибелью. Всё холодно, расчетливо. Как должно быть.
Ария Легран
Голова стучала, как барабан, и мир вокруг плавал в размытых красках. Я открыла глаза и не сразу поняла, где я — кровать, мягкость простыни, запах чужого дома, который не принадлежит мне. Прошлая ночь крутилась в мозгу как испорченная лента: разговоры, крики, бумага, его лицо, потом — тьма. У меня раньше бывало — я могу упасть в обморок от напряжения: сердце жалит, мир сжимается, и тело предаётся.
На полу валялись кусочки ткани, разорванное кружево — остатки моего бунта. Мозг мигом соединил факты: я разрезала платье. Свадьба — сегодня. Сердце ухнуло вниз. Нет. Нет. Нет.
Внутри разлилось то самое отчаяние: я пыталась придумать, как сбежать, но все планы рухнули, как карточные домики. Голова болела так, что думать было невозможно. Я представляла, как буду стоять у алтаря, смотреть в глаза тех, кто предал меня, и ставить подпись, которая закроет не только мой путь назад, но и станет печатью — печатью на крови.
Свадьба
Я стояла в уборной, сжав руками подол платья так, будто могла этим удержать мир от падения. Ткань холодила ладони, кружево шуршало, но внутри — пустота. Голова гудела, а сердце стучало ровно и слишком громко; мысли прыгали, как ошпаренные птицы: «Свадьба. Сегодня. Нет выхода». Я прижала ладонь к грудной клетке, словно хотела унять то дрожание, которое начиналось под кожей.
Дверь слегка проскрипела, и голос Виктории ворвался в комнату, мягкий и тревожный: —Ари, ты скоро? Я вдохнула глубже, выдохнула, собрала маску — актёрскую улыбку, которую умею надевать лучше всего. Виктория взяла меня за руку; её прикосновение было как тихий заговор: —Всё будет хорошо, ты найдёшь выход. Я не смогла ничего сказать — во рту застрял ком из слов и страха, но лёгкая улыбка коснулась губ. Её поддержка была как хрупкая прочная нить, за которую я держалась.