Охрана Вальтери взяла меня под локти и без лишних церемоний усадила в машину. Двое амбалов — шире шкафа, с руками, как бревна — не дали шанса продолжать бороться. Сопротивление двум таким — это смешно и бесполезно одновременно.
Меня посадили рядом с ним. Тем, чья инициатива и стояла за всем этим. Я села, уткнулась взглядом в окно, а в горле стояла горечь, которую иронией не заглушишь.
— Поверить не могу, — выдавила я и вырвался из меня странный, почти истерический смешок. Это был лай внутреннего сарказма: как будто сама судьба требовала аплодисментов.
Он выключил телефон, не глядя на меня, и дал голос — низкий, холодный, грубый:
— Если будешь себя вести нормально и слушать меня — тебя никто не тронет.
От этих слов во мне что-то взорвалось: словно долгий вулкан, который копился годами, наконец прорвал плотину молчания. Я обратилась к нему резко, как лезвие:
— Я не собака, чтобы слушать по команде. И уж тем более не вещь, не чья-то собственность. — Каждое слово срезало воздух, выговаривалось чётко, с острой насмешкой. — Я не товар, Вальтери.
— Ошибаешься, принцесса, — ответил он так же ровно, но в голосе его проскользнула железная уверенность. — Теперь ты — моя вещь. Игрушка. Тебя только что продали. Не ищи выхода там, где его нет.
Мне стало противно до тошноты. Мне жгло в груди то, что мне никто не дал права голоса, но ещё сильнее тянуло бороться. Сейчас я ехала — непонятно с кем и непонятно куда, а он ещё и диктует свои условия, будто я должна принять их с благодарностью.
Я усмехнулась через зубы и ответила, выдерживая тон француженки, которой не привыкли командовать:
— Не знаю, как у итальянцев с этим, но французы всегда находят выход из положения. Возможно, именно это делает нас сильнее и разумнее.
Он взъерепенился, и в одно мгновение он рявкнул:
— Останови машину!
Водитель не мог ослушаться. Машина резко притормозила посреди ночи, среди полей и редких фонарей, и тишина ударила по окнам как ладонью. Скоро стало ясно, почему: псих, видимо взбешённый моими словами, вышел из машины и почти сразу оказался у моей двери. Он распахнул её, вытащил меня за руку и в считанные секунды прижал к чёрному капоту автомобиля. Холодный металл подкосил одежду; на асфальте пахло сыростью и бензином.
Его пальцы, горячие и крепкие, сжали моё горло. Дыхание стало узким, воздух просачивался с трудом. Я старалась не паниковать: дыхание — первое, что нужно защищать в таких ситуациях. Он наклонился ко мне и, вжав лицо в моё ухо, прорычал:
— Ты не представляешь, во что вляпалась. С тобой никто возиться не будет. И папочка твой больше не спасёт твою задницу. Ты осталась одна. Еще раз ослушаешься — будет хуже.
Его слова были грязными, как палка поцарапанной стены. Но отпустив моё горло, он лишь добавил угрозу своим молчанием и ушёл к машине, словно ничего и не произошло.
Я глубоко вдохнула, глотнула воздух, как жажду в пустыне, и нашла в себе силы ответить. Каждый раз, когда мне говорили «ты одна» — я только делала шаг вперёд. Клятва в груди — держать фамилию, не продаться духом.
— Лучше уж помру Легран, чем буду носить грязную, окровавленную фамилию Вальтери, — выдохнула я, слова шли ровно, без дрожи. Мне было всё равно, что со мной сделают. Я уже привыкла к мысли, что честь иногда дороже жизни. Я — Ария Легран, а не чья-то теневая копия.
Он не обернулся. Ответил мне голосом, которым можно было убить легче, чем ножом:
— Посмотрим.
Я обошла машину и встала напротив него так, чтобы он видел, что я не отступаю. В моих венах был не просто страх — какая-то смесь пустоты и решимости. Пускай попробуют — я не отступлю.
Машина тронулась, мотор урчал, и мы уехали в ночь. Но в этой ночи где-то гудел виновный звук — звук того, что игра началась, и ставки подняты выше, чем чья-то бумага с подписями.
Доехав до большого особняка, я на миг задержала дыхание. Меня трудно удивить архитектурой — мой дом тоже был похож на замок, и я привыкла к высокими потолкам и витражам. Но это место… трудно подобрать слова. Оно одновременно и величественно, и мрачно; в нём было что-то театральное, будто оно само ждало трагедии.
Когда мы вышли из машины, я старалась держаться ровно, хотя внутри всё клокотало. Воздух здесь будто пах властью — холодной, чужой, неприятной. Он шёл чуть впереди, уверенный, будто я уже принадлежу этому дому. Меня это злило.
Перед входом нас встретила охрана, строгие лица без единого выражения. Они даже не смотрели на меня — будто я не человек, а груз, который нужно доставить.