Лоренцо аккуратно присел и положил младенца на песок; малыш, ничего не понимая, стал шарить маленькими руками в песке, раскидывая его пальчиками. Картина была одновременно безобидной и абсурдной на этом фоне.
— Где мишень? — наконец спросила я, не выдержав этого фарса.
Он жестом указал на ребёнка. Я не сразу поверила: усмехнулась.
— Ты шутишь? — спросила я.
Он молчал. Я поняла: Лоренцо Вальтери никогда не шутит.
Смех сорвался в истерический хрип.
— Нет, — отрезала я, но голос дрогнул.
— Да, — твёрдо ответил он. — Если ты не способна убить младенца, что ты будешь делать, когда начнётся перестрелка?
Я мотнула головой, глаза наполнились ужасом.
— Это ребёнок! — крикнула я. — Он ни в чём не виноват, у него вся жизнь впереди.
На его лице ни одна мышца не дрогнула, словно холодная маска.
— Будешь, — отрезал он.
Всё внутри металось — я смеялась, кричала, плакала. В голове стоял шум, будто тысячи мыслей сталкивались и рушились одна о другую.
И вдруг я увидела, как он достаёт пистолет.
Я не успела даже вдохнуть — рука сама прикрыла рот. Внутри всё застыло.
Малыш, ещё мгновение назад улыбающийся и играющий с песком, вдруг осел вперёд. На песке проступила тонкая алая струйка.
Я оцепенела, не веря, что вижу это наяву. Всё тело задрожало, дыхание сбилось — будто вместе с этим ребёнком из меня вырвали что-то живое, что-то, что уже не вернуть.
Он стоял неподвижно, как выточенный, убрал пистолет в кобуру и просто ждал. Его лицо — маска; в его глазах не было ни вины, ни сомнения. Слова застряли у меня в горле, как ком.
— Ты… ты… — выдавила я, голос ломался, но дальше ничего не шло.
Я шагнула вперёд, и что-то в теле прорвало дамбу: руки сами пошли в движение. Я била его по груди, грудь — ткань — кулаки. Удары были не ради нанесения боли, а ради того, чтобы выплеснуть невозможное, выместить шок и бессилие. Каждым ударом в горле поднимался новый крик.
— Ты тиран! — кричала я, голос рвался на части. — Убийца! Как под такого вообще можно лечь?
Он оттолкнул меня одной рукой. Жест был твёрдый и ровный, без лишней силы — как тихая команда, а не ожесточённый отпор. Его взгляд остался холодным, почти бесстрастным, как лёд, который не тает от огня. Ни слова — только шаг назад, к машине. Он сел, завёл двигатель и уехал, оставив меня одну на пустом пляже.
Я не стала бежать за ним. Мы могли бы поместиться в одну машину — но теперь мысль о том, чтобы оказаться рядом с ним в замкнутом пространстве, была невыносима. Пешком — дольше и тяжелее, но чище, чище хотя бы в этом выборе.
Шум прибоя перекрывал мысли; ветер трепал волосы и мешал дыханию. Я не могла смотреть на детское тело в песке, не могла вынести этой картины ещё раз — поэтому, закрыв глаза, сделав глубокий, дрожащий вдох, повернулась и пошла прочь. Ноги гудели от усталости, дыхание было прерывистым; волосы липли к лбу, макияж размазывался по щекам, и в зеркале морщинившегося песка мои глаза уже начали выдавать всё, что я пыталась скрыть: шок, опустошение, и боль, что режет глубже, чем раны на коже.
Шаг за шагом я всё дальше удалялась от места, где только что был совершён какой-то безжалостный акт и где чёрствость одного человека оставила после себя пустоту. Ветер уносил за собой звуки — и с каждой минутой мне казалось, что отпечаток этого дня отложится в теле навсегда.
Я шла по трассе, другой дороги не было — редкие машины мелькали вдалеке, и я уже почти смирилась с одиночеством. Ветер то и дело рвал клочья моих волос, холод лез под воротник, песок с обочины шкреб по ботинкам. Каждая минута была тяжёлой, ноги гудели так, будто я прошла всю Калифорнию пешком. И вдруг одна машина притормозила рядом, фары вырезали полосу света, мотор урчал спокойно, как будто ничего не предвещало беды.
Из машины вышел Франческо. Он стоял в свете — и в этот момент казался лучом солнца в пасмурный день: живым, родным, не таким, как всё вокруг. Я попыталась натянуть улыбку, чтобы не показать, как дрожу, но он всё почувствовал раньше, чем я успела притвориться.
—Запрыгивай
Я не раздумывала ни секунды и прыгнула на пассажирское сиденье. Ремень щёлкнул, мотор заворчал, и машина медленно тронулась. Салон был пропитан знакомым запахом кожи и едва уловимым ароматом кофе — маленький островок привычного тепла среди хаоса, который кружил в моей голове. Ноги подкашивались, колени дрожали, дыхание рвалось короткими рывками, а сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. В машине, в движении, казалось, легче перевести дух — словно скорость и шум мотора отодвигали усталость и тревогу на мгновение назад, оставляя только сосредоточенность на этом единственном знакомом человеке рядом.