— Пойдём за мной.
Он провёл меня к машине, объясняя по дороге план. —Ночью я всегда уезжаю в это время,
говорил он шёпотом. — Они это знают. Ты сядешь на заднее сиденье, там тонировка, никто не заметит. Я тебя отвезу до улицы, дальше — сама. Голос его дрожал где-то между совестью и страхом.
Мы ждали пять минут у машины. Я стояла, притворяясь уязвимой, но внутри точил азарт: всё шло по плану. Мы сели — он помог мне устроиться так, чтобы никто не заметил, и машина тихо отъехала. Никто не заподозрил, что на заднем сиденье уезжает не невеста, а беглянка.
Первые километры я едва дышала. Потом он высадил меня в безлюдном месте, недалеко от старой просёлочной дороги. Прощаясь, он по-человечески пожал мне руку и шепнул
—будь осторожна. Я выпрыгнула из машины и побежала.
Как назло, начался ливень. Дождь превратил ночной воздух в занавес и сделал ночную сцену куда страшнее — вода хлестала по лицу, прятала следы, но вместе с тем намокшая ткань платья прилипла к телу, и шелковое белое платье, которое ещё до часа назад выглядело как артефакт, теперь превратилось в промокшую тряпку. Кроссовки спасли ноги, но платье — уже не то, что было. Влага проступила густыми пятнами, и ткань стала просвечивать соски: я чувствовала как холод прикасается к коже.
Я бежала, дышала тяжело, харкала дождь в лицо, но бежала. Остановившись, чтобы восстановить дыхание, я услышала свет фар и машинный шум, и на секунду подумала, что спасение уже рядом. Я провела рукой по промокшему платью, пытаясь привести в порядок хотя бы видимость. Возможно, человек в машине подберёт, отвезёт домой, даст приют или хотя бы не выдаст меня.
Но дверь открылась — и я обнаружила того, кого никак не ожидала увидеть. Его лицо было напряжённо, глаза пылали. Я видела, как он сдерживает себя, чтобы не сорваться и не вставить пулю прямо сейчас. Передо мной стоял тот, от кого я бежала. Его голос и походка говорили: он контролирует ситуацию.
Мир вокруг звенел от дождя, но в тот момент я слышала только его голос и собственное сердце. Побег закончился в одну секунду: он оказался там, где я думала удачно скрыться. И теперь я поняла: игра только началась.
Ты забыла, с кем связалась
Лоренцо Вальтери
Ночь обещала быть интересной — не та пустая суета, что обычно заполняет вечера, а та, что поджигает в тебе азарт, заставляет считывать людей, вычислять слабости и сносить маски. Я давно не чувствовал этого — того самого лёгкого жжения в груди, когда каждая мелочь может выдать разгадку, и я ждал этого удовольствия. Сегодня я был готов узнать всё — до самой мелочи — о том, кто посмел влезть в наш город и кто оказался моим земляком и соперником в одном лице.
Этой «чертовкой», слава богу, занимался персонал. Пусть так. У меня нет времени на то, чтобы возиться с соплявыми детьми, особенно с теми, кто считает, что мир крутится вокруг их капризов. Видимо, она ещё не поняла правил этого дома. Здесь играют по моим условиям. И теперь она — пешка в моей партии. Значит, проблем возникнуть не должно. А если возникнут — я поставлю их на место так, что у тех, кто смотрит сверху, глаза вылезут на лоб.
Я как раз позволил себе откинуться в кресло и провалиться в мысль, представив, как всё сложится, как я последовательно выдавлю из этой истории выгоду, — и в дверь кто-то влетел. Не постучал, не сделал предупредительного жеста — влетел, как если бы его задача была срочной.
Это был один из охранников. Лицо — то же самое, которое знает, как прятать эмоции. В голосе — не страх, а напряжение, которое не выманишь риторикой:
— Сеньор Вальтери, — сказал он быстро, с той сухостью, которую я люблю слышать в подобных новостях, — Ария Легран пропала. Точнее… сбежала.
Словно кто-то ударил меня по лбу. Только успел я устроиться в кресле, уверившись, что с этой «соплячкой» проблем не будет, как она, назло, полезла в голову и сделала по-своему. Мелкая пакость. Бесит. И, разумеется, это было сделано с расчетом — вызвать во мне реакцию. Но я помню, как говорят: итальянская кровь течёт не слабее, чем у кого бы то ни было.
— Она не должна была далеко уйти, — сказал я, холодно выстраивая факты. — Через охрану она бы не проскочила.
Охранник кивнул, будто ожидая разрешения, уже собирался уехать, но я встал. Встать — это было больше, чем жест; это был сигнал: дело лично моё.
— Сиди тут, — бросил я, — я поеду сам.
Никто не смеет ослушаться. Это у нас называется дисциплина. В иных обстоятельствах мне было бы лень тратить личные ресурсы на преследования таких, как она, но нынче хотелось показать ей одну простую вещь: её пыл, её бунт — ничего не значат, когда к делу подключился я. Её напыщенность я собирался раздавить по частям.