Я перебирал в голове возможные маршруты проскальзывания — и логика подсказала то, что и любой здравомыслящий мужчина подсчитал бы между глотками вина: Джон. Тот, кто сопровождал нас в машине. Тот самый, чьи глаза иногда выдавали жалость — странно для охранника, особенно в такую ночь. Похоже, у него в груди была слабость, которая сыграла против него. Он помог ей проскочить. Отлично. Всем по заслугам.
Я сел в машину и ехал по тому маршруту, где, по моим расчётам, она не могла далеко скрыться. Джон не вывезет её в другую страну за пять минут; он и сам не настолько нагл, чтобы оставлять следы. Он точно оставил её недалеко от дома — либо по совести, либо из страха за свою шкуру. Выехал он — значит, где-то рядом должна быть мокрая силуэтная тень.
Моя логическая цепочка не подвела. В свете уличных фонарей, сквозь дождь, передо мной возникла фигура: промокшая, весь цвет платья смешался с грязью, волосы висели лохмотьями, а она — махала рукой, как будто кто-то ей что-то обещал. Этот силуэт махал криком надежды, и я улыбнулся — жестоко, абсолютно безжалостно.
«Принцесса», — пронеслось в голове. Тонкая ирония: та, что считала себя свободной, думала, что её спасут. А теперь игра начиналась по моим правилам. Я остановил машину у обочины. Она, по-детски наивная, ждала, пока её «спаситель» выйдет и откроет дверь. Глупышка. Она ещё не понимала, что за городом правят другие законы.
Она не успела рассмотреть, кто стоит у её машины; ей хватило мгновения, чтобы понять — это я. И не знаю, что именно щёлкнуло у неё в голове, но она рванула, словно от страха или гордыни — и в этот момент мне стало одновременно смешно и скучно. Бежать от меня? Детский сад.
Я не мальчишка, чтобы прыгать за ней в грязь, хватаясь за платье. У меня были свои методы, более точные и кроваво спокойные. Я вынул пистолет. В тот момент выстрел прозвучал не просто громко — он прорезал ночь, отскакивая от домов, заставляя дождь казаться громче. Пуля долетела куда нужно — сигнал. Она не могла не услышать. Замерла.
— Если не вернёшься сейчас же, — произнёс я ровно, голос мой был холоден как сталь, — следующий прострелит твою глупую голову.
Взгляд её оставался направленным вперёд. Она стояла на месте, будто выбирая между принятием и вызовом. Пару секунд она стояла, не оборачиваясь, а потом сделала то, что мне и нужно было — повернулась и подошла. Каждый её шаг был как признание поражения, и это выглядело жалко: как будто я вытянул из тени маленькую собачку и держу на поводке.
Я поднял ладонь и лёгким жестом заставил её поднять подбородок. Глаза её — серо-голубые, как после дождя — встретились с моими. В них было не только ненависть; там отражалась вся её поглощённая ярость, вся её молодая отвага. Эти глаза были зеркалом погоды и её души — холодные, острые, непокорные.
— Выхода больше нет, piccola, — сказал я тихо, словно произнося приговор и одновременно заботу. — Ты ведь хочешь помочь семье? Подумай: своим побегом ты можешь ухудшить всё. Тот, кто тебе дорог, может пострадать именно из-за твоего поступка.
Она дрожала — не только от холода. Шёлк её платья прилип к телу, вода струилась по линии шеи, волосы колыхались. Я взял пиджак и накинул его ей на плечи — жест, в котором не было тепла; он был практичен и лишён сентиментальности: пиджак сушил, закрывал, делал её менее уязвимой. Взгляд мой всё так же оценивал: волосы, растрёпанные, как после грозы; глаза, которые светились ненавистью; одежду, которая теперь рассказывала историю её бегства.
Да, ничего в ней особо удивительного не было. Она — типичная: красивая, напористая, со слишком большим нутром для своих лет. У меня было слишком много женщин на одну ночь, поэтому меня трудно удивить тем, что кто-то ревёт, шепчет или рвёт на себе рубашку. Женщины — это ненадёжный товар. Они приходят, сияют и исчезают. Но в ней была нотка, которую я не сразу понял: характер, который не сломать легко. Это раздражало, и одновременно — цепляло
Я развернулся и подошёл к машине, не торопясь — демонстрация контроля. Она стояла, мокрая и колючая, словно провокация. Я открыл дверь и сказал коротко:
— Садись.