Наверное, в нём она живёт вместо крови.
Я, кажется, начинаю понимать, почему его все боятся — не из-за оружия, не из-за власти. Просто он умеет делать так, что рядом с ним забываешь, кто ты есть.
Выхода, видимо, действительно нет.
Пока — нет.
А голову терять я пока не собираюсь, значит, придётся слушаться. Хотя внутри всё протестует, каждая клетка шипит и царапается, будто в клетке заперли зверя.
Мы вошли в спальню. Большую, мрачную, но до безумия красивую.
Она была как он — строгая, холодная, с дорогими деталями, в которых слишком много самоконтроля. От панорамных окон открывался вид на ночной город — на эти сотни крошечных огней, как будто мир там, за стеклом, всё ещё дышит свободой. Здесь же воздух был густой, неподвижный.
На окнах висели тяжёлые бордовые занавески, бархатные, дорогие, как будто ткань сама по себе имела значение. Комнату освещал один-единственный подсвечник у кровати. Пламя от свечей дрожало, отражаясь в зеркале, отбрасывая золотые отблески на стены — будто комната жила, дышала вместе с нами.
Эта атмосфера была до странности интимной. И пугающей.
Люстра — настоящее произведение искусства. Сотни мелких камней, переливающихся при каждом движении воздуха. Наверное, её собирали вручную, часами, день за днём.
Интересно, сколько терпения нужно, чтобы создать такую красоту.
И как много терпения нужно, чтобы выжить рядом с таким человеком, как Лоренцо Вальтери.
Он — идеальное отражение этой комнаты.
Мрачный. Безупречно собранный. И раздражающе красивый.
Чёрные густые волосы, взгляд — холодный, карий, будто замешан на обугленной бронзе. Всё в нём говорит о власти, даже когда он просто стоит, молча. И тело… да, я видела, как на него смотрят женщины. Наверное, они видят только внешнее — не замечают тьмы, которая под кожей.
Как они вообще могли лечь под него?
Видимо, не знали, кто он на самом деле. Не понимали, что ложатся под мафиози, под человека, для которого любовь — не чувство, а инструмент.
От одной этой мысли мне стало мерзко, и я невольно сморщилась.
Он протянул мне телефон — не глядя, просто бросил на кровать.
Я кивнула коротко и взяла его. В этот момент в дверь постучали.
— Сеньор Вальтери, там проблема с документами, — донёсся голос за дверью.
Он выругался тихо, что-то на итальянском, после чего бросил на меня взгляд — быстрый, оценивающий, как будто проверял, не натворю ли я чего — и вышел.
Вот и прекрасно.
Дверь закрылась — и впервые за весь день я почувствовала, как лёгкие наполнились воздухом.
Я набрала номер, и спустя пару секунд услышала голос, который мог растопить лёд даже в этом доме:
— Алло?
Рафаэль.
Мой старший брат. Мой единственный настоящий оплот.
— Рафа, это я.
Улыбка сама коснулась губ. Я будто снова оказалась дома — на террасе, под шум дождя, когда он приносил мне чай и заставлял дышать, если я плакала.
— Ари? Mon Dieu… как ты?
Я глубоко вздохнула. Соврать не получится. Он меня слишком хорошо знает.
— Свадьба послезавтра, — сказала я тихо. — Он разрешил звонить… со своего телефона.
— Послезавтра? — его голос потемнел. — Дома хаос. Думаю, они начинают жалеть, что вообще ввязались в это.
Я усмехнулась. Конечно. Семья Легран — всегда знала, как устроить спектакль.
— А как там Люк? — спросила я, хотя заранее знала ответ. — Наверняка злорадствует.
Рафаэль хмыкнул.
— На удивление — молчит. Ты же знаешь, он у нас темная лошадка.
Люк и Рафаэль — близнецы. Но если один из них — солнце, то второй — холодная тень.
Люк всегда смотрел на меня так, будто я лишняя.
Он никогда не делал мне зла, но и добра — тоже.
А Рафаэль… он был моей стеной, моей защитой, моей мягкостью в этом жестоком мире.
— Дай мне Ади, — сказала я.
Раздался её лёгкий топот. А потом звонкий голос, полный жизни:
— Арии!
Сердце сжалось.
— Привет, солнце. Как ты?
Она засмеялась, но голос тут же дрогнул.
— Все ссорятся. Я скучаю. Когда ты приедешь?
Я зажмурилась.
Этот вопрос ударил прямо в грудь.
— Я пока не знаю, малышка, — прошептала я. — Но постараюсь скоро. Я тоже скучаю.
Тепло потекло по щекам — слёзы, которых я не ждала.
Голос служанки позвал Ади на заднем плане, и я услышала, как она торопливо шепчет
—Я люблю тебя, Ари.
—И я тебя люблю.
Слова вышли шёпотом, дрогнули в воздухе, как нота, застрявшая между сердцем и дыханием. Сердце сжалось — не от слабости, а от той невыносимой тоски, когда понимаешь, что, возможно, больше никогда не услышишь этот голос рядом.