Жак… При одном его имени кольнуло под ребром. Действие выпитого в обед зелья ослабевало. Девушка торопливо распахнула массивные дверцы шкафа. Её пальцы скользнули между аккуратных стопок белья, нащупывая один из изящных флаконов, увенчанных золотистой цепочкой. Она откупорила крышку, одним движением выпила густую сыворотку и закрыла глаза, чувствуя, как знакомое безразличие разливается по жилам. Так было легче. Гораздо легче.
Через минуту еле заметные морщинки на лбу разгладились, и Адалина, наконец, принялась за смену одежды. Сначала вынула из массивного шкафа небесно-голубое и бежевое платья. Взмахнула рукой и с помощью колдовской силы пустила их в полет по комнате, да так, что шелковые ленты на поясе запорхали, как бабочки. Вслед за одеждой из шкафа выскочили домашние туфли и начали отбивать четкий ритм по деревянному полу. Адалина отстраненно улыбнулась устроенному представлению и, поведя плечами, скинула с себя одежду, в которой была до этого. Тут же наряды, что летали по комнате, замедлились, но кружиться не перестали. Девушка серьезно задумалась и провела ладонью то по одному, то по другому платью. Выбор пал на более яркую ткань. Она напоминала ей ясное небо Франции, такое отличное от серого неба Петербурга.
К слову, о сером небе. За окном уже вовсю лил дождь, что было неудивительным для здешних мест, но как бы Адалине не нравилось тепло, последние годы она скучала по смурному городу. По месту, где прошло её детство и юность. Даже по дому, в котором царил хаос, а спокойствие всем только снилось.
Чтобы завершить образ лентами в кудрявых волосах, Адалина удобно устроилась за туалетным столиком и взглянула на себя в зеркало. У неё были выразительные карие глаза, острые черты лица и, по её мнению, некрасивый нос, который на самом деле ничуть её не портил. Жак всегда, когда она жаловалась, глядя в свое отражение, с любовью называл её глупышкой. А до этого Давид легонько щелкал её по самому кончику носа и обещал заколдовать его, если она не прекратит его стесняться. Сейчас же Адалина более спокойно относилась к своей внешности.
Как только она закончила с волосами, то сразу же покинула комнату и спустилась в столовую, где собрались почти все домочадцы.
Во главе стола сидела Лебедева Мария Максимилиановна - пожилая, но величавая дама - бабушка Адалины. За десятком морщинок на её лице всё ещё виднелась былая красота, которую унаследовали все её восемь детей, а в движениях, пусть и резких, читалась грация. Умудренные жизненным опытом карие глаза внимательно оглядывали присутствующих. Их, за исключением её самой и нескольких слуг, было шестеро. И те не смолкали ни на секунду.
— О! Ада! Что это за вид? — с надменным видом спросила Лида, тётя Адалины и первенец в семье Лебедевых.
Все взоры обратились к вошедшей.
Девушка тепло улыбнулась, но глаза при этом остались холодными. Она знала, чем может обернуться выбор наряда, и была к этому готова.
— А что такое? Не век же мне ходить в трауре, — Адалина вздернула бровь и села на свободное место слева от бабушки.
Предполагалось, что из-за длительного отсутствия она пустится в рассказ о своей жизни. Но острая на язык Лида, которая никогда не питала к племяннице теплых чувств, не позволила ей этого сделать.
— Жак погиб всего три месяца назад, как не стыдно! Женщина должна выдерживать траур два с половиной года! — Она продолжала плеваться ядом. На её немолодом лице мгновенно появилась глубокая морщинистая сеточка из-за активной мимики.
— Тише, — бабушка взмахнула рукой, призывая к тишине, — Ада, объяснись.
Та взяла в руки ложку и зачерпнула творог со сливками, посмаковала немного угощение во рту и только после этого ответила:
— Жак не хотел бы, чтобы я страдала и оплакивала его слишком долго. Вы его не знали так, как я. Нескольких встреч пятилетней давности недостаточно, чтобы рассуждать на эту тему. Поэтому прошу, давайте поговорим о чем-нибудь другом, — её голос был ровным, и это ещё больше разозлило сидящую напротив тётку.
— Ну уж нет, — Лидия нахмурилась и подалась немного вперёд, глядя племяннице прямо в глаза. — А что скажут люди? Какого мнения они будут о тебе, если ты в таком виде выйдешь на улицу? О… Святая Анна, ты что, без корсета?!