Она не пошла в общую комнату. Её ноги сами понесли её к двери в самом конце коридора. В комнату матери.
Элина не меняла здесь ничего с того дня, как матери не стало. Она заходила сюда редко, только в моменты особо острой тоски или отчаяния. Воздух здесь был неподвижен, пах сушеными травами, старым деревом и едва уловимым, почти исчезнувшим запахом материнских духов. Это было её святилище и её пыточная.
Она опустилась на маленький коврик у окна, там, где мать любила сидеть с шитьем. Отсюда был виден Лес - темный, непроницаемый, вечный. Слова Демьяна эхом стучали в висках. Чистят землю от скверны. Неужели для них она - просто скверна, которую нужно вычистить?
Отчаяние подкатило к горлу вязким комом. Она уронила голову на колени. Слёзы, которые она так долго сдерживала, обжигая, покатились по щекам. Её плечо дернулось, и она неловко задела локтем ножку старого материнского сундука, стоявшего у стены.
Раздался глухой стук. И что-то еще. Не просто звук падения, а какой-то странный, полый отзвук, которого раньше не было.
Она подняла голову, смахивая слезы. На полу, рядом с сундуком, лежал тяжелый чугунный утюг, который мать использовала как пресс для книг. Она подняла его, но взгляд зацепился за половицу, куда он упал. На ней виднелась свежая царапина, а сама доска, казалось, сидела чуть глубже остальных.
Она нажала на неё пальцами. Доска качнулась, издав тихое, протестующее поскрипывание.
Любопытство, острое, как игла, пронзило пелену её горя. Она опустилась на колени, поддела край половицы старым ножом, который всегда носила в кармане. С небольшим усилием доска поддалась.
Под ней, в неглубоком тайнике, выдолбленном в земляном полу, лежал небольшой, обернутый в промасленную ткань сверток.
Сердце пропустило удар, а затем заколотилось в ребра, отчаянно и глухо. Её мать ничего не делала просто так. Каждый её поступок был выверен, продиктован необходимостью и страхом. А значит, то, что она спрятала здесь, в самом сердце их дома, в своей комнате... это не было случайностью. Это было завещанием. Ответом. Или приговором. Она почувствовала, как под ногами уходит твердый пол её привычного, тихого существования, полного страха и однообразной работы. Дрожь пробежала по спине - смесь ужаса и чего-то еще, похожего на головокружительную, запретную надежду. Она протянула руку к тайне, которую хранил для неё пол материнской комнаты.
Там, в пыльном углублении, лежала книга. Маленькая, в потертой кожаной обложке, перетянутая выцветшей лентой.
Это был дневник её матери.
Глава 2. Шёпот Надежды
Дневник был теплым от её рук, или, может, это её собственная кровь стучала в ладонях. Дневник. Тайна, которую мать унесла с собой, оказалась здесь, под её ногами, все это время. Элина осторожно провела пальцами по потертой коже, по выцветшей ленте, которую не решалась развязать.
Снаружи донесся крик петуха. Пора. Прятаться в доме вечно было нельзя. Осторожно, словно неся бесценное и хрупкое сокровище, она положила дневник обратно в тайник и прикрыла его половицей.
Ей нужно было сходить за водой к колодцу. Это было самое ненавистное из её утренних дел.
Улицы Серебряного Ручья жили своей жизнью. Кузнечный молот гулко стучал, пахло свежим хлебом, женщины переговаривались у калиток. Но стоило Элине появиться, как разговоры стихали. Взгляды кололи спину, как занозы. Шепот обрывался, стоило ей приблизиться. Матери крепче прижимали к себе детей.
Она привыкла. Но сегодня, зная о тайне, что ждала её дома, эта стена отчуждения казалась особенно высокой. У колодца она молча дождалась своей очереди.
- Говорят, прошлой ночью в Лесу опять огни видели, - громко сказала одна из женщин, Марта. - Недобрые огни.
Все знали, на кого был направлен этот разговор. Элина сжала зубы. С тех пор, как после Великого Пробуждения мир наполнился магией, а в Лесу зашевелились тени, простой страх жителей перед непонятным требовал выхода. И она, живущая на отшибе девушка со «странностями», стала идеальной мишенью. Любой мор скота, любая засуха, любой странный свет над деревьями - во всем видели её тень. Она была их громоотводом, принимающим на себя все удары их суеверного ужаса. Не удостоив их взглядом, она наполнила ведра и пошла обратно.
Вернувшись в пустой дом, она заперла дверь и бросилась в материнскую комнату. Снова подняв половицу, она достала дневник. Её пальцы дрожали, когда она развязывала ленту.