Ее звали Рита, ее звали Марго и, наверное, звали как-то еще, но все эти имена были невесомы, пусты, потому что не имели никакого значения. Все, что я хотел, это справиться с собой, со всем тем, что происходило внутри меня, что открывалось неявственно, но довольно ощутимо. Я шел за ней по тропинке, меж камышей, время было раннее, бежевая ночь медленно перетекала в такого же цвета утро, и где-то вдали гудел паровоз, который должен был увезти меня из этих мест.
И вот она крутила задом, играла ножными мышцами, немного подпрыгивая при ходьбе, — так, что я, глядя на нее, невольно ощущал себя стариком, измученным и печальным, обреченным на то, чтобы только смотреть и вздыхать, не в силах найти подходящих слов, не говоря уже обо всем остальном. Это было четвертым нашим свиданием, а я никак не мог ей присунуть, потому что мой член в последний момент тушевался, как если бы вдруг увидел себя в зеркале и ужаснулся вздутых вен у самой своей головки. Дойдя до большого валуна, лежащего, как в русских сказках, посреди дорожки, мы прощались. Она что-то еще говорила, гримасничая изо всех сил, целуя меня крепкими губами, словно высасывая последние остатки моего мужества, и, махнув ладонью, скрывалась за поворотом. За ней смыкались камыши, она ныряла в них наподобие болотной русалки, и мгновенно все стихало. Я брел обратно, утомленный бессонной ночью и безуспешной борьбой со своей слабостью, отягощенный чувством бессилия и тоски. Все это выглядело нелепо, я был сломлен и в то же время понимал, что вся эта чепуха закончится сразу, как только я сяду в свой вагон.
Все началось с банальной пьянки, которая случилась в одну из белых ночей. Славику Сулиму родители прислали денег на его день рождения — не знаю, на что они рассчитывали, засылая ему кругленькую сумму, но потратил он их весьма прозаично. Мы затарились молдавским крепленым вином в больших темных бутылках, называвшихся бомбами, и с нетерпением ждали часа, когда комендант, устав от раздачи пистонов, свалит, наконец, домой.
Так и произошло. Скрипа и Курочка привели своих подруг — Зойку и Марго. Наяды вели себя вызывающе. Казалось, наши взгляды будили в них тайные желания. Здесь, на краю занюханного северного городка, в солдатской каптерке, они воображали себя топ-моделями. Наше внимание было сродни фотовспышкам.
Не помню, когда я заметил интерес в ее глазах. Может быть, тогда, когда, взяв в руки гитару, сбацал что-то щемящее про яблоневый сад и музыканта с расстроенной скрипкой. Все это было не важно, за два года я привык к такому выражению своего одиночества. Я неплохо пел и мог вызывать разные дешевые чувства.
Короче, мне показалось, что Марго положила на меня глаз. В конце концов, всегда выбирают женщины — именно за ними остается последнее слово и решение давать или не давать. Зная, что от меня мало что зависит, как бы я ни распускал свой хвост, я просто ждал, когда меня поманят пальчиком. Курочка был клевым парнем, но сегодня его козыри, похоже, были у меня.
Время уже подбиралось к утру, когда Скрипа потащил свою девушку в сушилку. Это было нормально — он имел на это право, и Зойка пьяно посмеивалась и вертелась скользким обмылком в его могучих ладонях. Через минуту все казарменные помещения наполнились ее страстными воплями.
Курочка захотел того же и протянул Марго руку. Марго даже не посмотрела на него. Они сидели немного в стороне от стола, за которым мы продолжали попойку. Именинник лежал возле наших ног, улыбаясь во сне и пуская пузыри. Я краем глаза наблюдал за парочкой.
Курочка наседал, и его бубнеж тонул в Зойкиных воплях. Марго тупо уставилась в пол, словно ища поддержки у своих кроссовок, спрашивая у них совета. В эти мгновения она не смотрела на меня, сама решая сложную ситуацию.
Я упустил момент исчезновения Марго, потому что переключился на дембеля-летуна, непонятно каким образом оказавшегося за нашим столом. Он сидел в гражданской одежде и был похож на торговца оружием или наркодилера — так смешно он выглядел. Вдруг жахнула дверь, как будто ее припечатали с той стороны огромной гербовой печатью.
Курочка сидел один. Его усы выражали показное равнодушие, но в глазах вспыхивали злобные огоньки. Первым очнулся летун.
— Куда она помчалась? — спросил он почему-то меня.
Я пожал плечами, думая о том же.
Курочка молчал.