— Папа, смотри! — старший двумя пальцами держал за крылья бабочку.
Младший, вытянув шею, разглядывал ее как чудо.
— Отпусти, — сказал я.
Он хлопнул ресницами и разжал пальцы…
Время от времени у меня проявлялись все признаки мании преследования. Мне начинало казаться, что за мной следят. Наверное, такое рано или поздно происходит со всеми сторожами. А что, если задуматься, в этом определенно было какое-то зерно. Мания преследования как профессиональная болезнь.
Все те, кто мечтал заглянуть между ног пациенткам этого заведения, теперь переключились на сторожа. Я для них был как участник реалити-шоу «За стеклом». Ей-богу, это было неприятно, если учесть, что такого я совсем не предвидел, устраиваясь на эту работу. Я не к этому стремился. Они не давали мне сосредоточиться. Они мешали моим психофизиологическим изысканиям.
Обычно эти гаврики собирались на крыльце заднего входа, курили, выпивали и травили свои несмешные байки. Они громко харкали и гоготали, тем самым показывая всяческое свое пренебрежение к этому зданию вообще и ко мне — в частности. Я их раздражал как второстепенный персонаж, неожиданно появившийся в сюжете и оттеснивший главных героев далеко на задний план.
Но что они могли сделать? Собственно говоря, ничего. Так, каждые полчаса звонить в дверь, разбить пару стекол или обоссать кирпичные стены, — больше ни на что они не были годны. Один раз, правда, я слышал характерные стоны под окнами смотрового кабинета, но ничего не смог разглядеть, украдкой выглядывая из-за штор. Они явно провоцировали меня на необдуманные действия, но я был настороже.
Положа руку на сердце, мы были похожи. Просто у меня был доступ, а у них — нет, в этом вся разница. Они партизанили, а я действовал на передовой. Но если бы я им сказал, что здесь ничего нет и что нужно искать в других местах, — они бы мне не поверили. Подумали бы, что я их парю, чтобы единолично владеть тем, что им пока никак не давалось в руки. Мы были похожи, повторяю, только я зашел глубже и двигался все дальше, пока, наконец, не остался совсем один.
В один из таких вечеров позвонил Гарик.
— Хо! — сказал он в трубку. — Никогда не пил в таком месте. На колоннаде собора Святого Павла пил, а вот в женской консультации не доводилось.
— Махнуться, что ли, предлагаешь? — усмехнулся я.
— Выпить предлагаю.
Через сорок минут мой приятель выкладывал на стол регистратуры диковинные пузыри.
— Сколько здесь платят? — вскрывая нарезку, спросил он.
— По твоим деньгам — я остаюсь им должен, — ответил я.
Он сел напротив и распечатал бутылку.
— Говорил я тебе — учись. А ты женился.
Мы выпили, потом еще. Я давно не сидел ни с кем за столом и потерял способность смотреть кому-то в глаза.
— Что с Люськой?
— А что с ней может быть?
Он обиделся.
— Хули ты тут, как на допросе, пинг-понг нарезаешь? Так не канает, братэлло.
Раздался длинный звонок, ободравший тишину с крашеных стен.
Гарик удивленно уставился на меня. «Это что еще за байда?» — вопрошал его взгляд.
Я в двух словах обрисовал ему картину. Про себя, про детей, про Люську, жену, гопников по ту сторону стен, — я не пощадил никого, мне ничего не было жаль. Все, что скопилось за это время в моей душе, вывалилось наружу.
— Так и хули ж ты сидишь? — хмыкнул на это Гарик. — Бери телефон, звони.
Если бы это было просто!
— Бля, че за мелодрамы ты тут разыгрываешь? — скривился приятель, разливая по новой. — Маде ин Индия, епта! Давай, я позвоню? Давай, говорю!
Вместо этого снова позвонили в дверь.
Вот это уже было лишним. Я всегда говорил, что отсутствие вкуса и чувства меры ведут к необратимым последствиям. Короче, не сговариваясь, мы бросились к входной двери…
Утром, когда я сдавал смену, в здании не было ни одного целого окна.
У нее звонок не работал. Я постучал.
Я хотел ей сказать, что бросаю жену, детей и переезжаю к ней. Я хотел покончить с этим раз и навсегда.
Люська открыла, и все сразу встало на свои места.
Пять месяцев — уже заметно.
— Не от меня? — только и смог спросить я.
Она отрицательно покачала головой.
Распластанный, я лежал на диване, как будто меня скинули с крыши.
— Писатель! — орала теща в большой комнате. — Какой он писатель!
— Тише, мама, — успокаивала ее моя жена.