Это я потом узнал, что африканцы в детстве по нескольку раз малярией болеют и впоследствии малокровие лучше нас, европейцев, переносят. А тогда-то у меня едва коллапс не случился. Но пациент вроде обрадовался, в благодарностях рассыпается: «вы меня, доктор, с того света достали». А я что? Работа у нас такая. Шрам у него после той операции здоровенный остался, и грыжа опять же: шил-то я его кое-как, капсулу к брюшине пристрочил, брюшину к мышцам. Но нигериец не жаловался, даже наоборот. Как не соберемся мы компанией, все друзьям рассказывает, как русский хирург ему жизнь спас, рубашку задирает и шов демонстрирует. Я не выдержал, сказал ему однажды: «что ж ты, такой-сякой меня позоришь! Меня же за такое рукоделие засудить могут!» А он мне: «нет, не засудят. Мы с вами компартию в Нигерии создадим, большими людьми будем». Ну, от такой чести я отказался. Это уж они пусть без меня как-нибудь. А потом и в Россию вернулся, и с тех пор мы с ним как-то и не виделись.
Вот так в жизни бывает: вроде бы, здоров человек - а он возьмет и умрет на ровном месте. Ты думаешь, что твой друг умер, а он, оказывается, живой. И печень, зашитая крестиком, объединяет людей лучше, чем родственные связи и общая идеология. Вот так».
Василий Аркадьевич закончил рассказ и печально посмотрел на совершенно пустую бутылку из-под коньяка.
В палату усталой походкой вошла медсестра: дежурство выдалось трудным, пациенты в реанимации то и дело норовили остановить свои сердечные сокращения и окончательно склеить ласты.
- Василий Аркадьевич, что вы здесь делаете? - всплеснула руками медсестра, - да вы пьяны совсем!
- Наташенька... - сонно пробормотал Дудин и рухнул прямо к ней в объятия.
- Василий Аркадьевич... Нельзя же так... Идите проспитесь... - Наташа аккуратно вытолкала Дудина в коридор, сориентировала его в направлении ординаторской, а потом подумала и тоже вышла следом, чтобы в случае чего скорректировать траекторию в хлам пьяного хирурга.
Василий Аркадьевич остатками плавающего в этаноле сознания думал о том, что Наташа - хорошая девушка и к нему, видимо, небезразлична, но Людку он все-таки любит больше. А пациент в интенсивной ничего не думал, поскольку думать был не способен, а если и даже и был, то разумом пребывал в ином, недоступном живущим, измерении. Аппарат ИВЛ в палате жужжал и похрипывал, а потом тихо, как-то интеллигентно, всхлипнул - показатели на мониторе сменились разнокалиберными нулями, прибор требовательно запищал, и тонкая зеленая линия стрелой разрезала экран на две половины.