На кухонном столе стояла коробка с электрической гирляндой. Папа распутывал провод, собираясь повесить его на окно.
– Как у тебя обстоят дела с песней Стефана? – спросил он, едва завидев меня на кухне.
Я сунул в рот ломтик поджаренного хлеба и, отвернувшись, пробормотал:
– Мм… хорошо.
– А ты будешь петь соло или вас будет несколько? – не унимался папа.
Я еще что-то пробормотал и тут услышал, как мама прошептала папе:
– Ну, Эдвард. Предоставь Оскару самому выбирать дорогу в жизни. Я совсем не уверена, что он сгорает от желания петь соло.
– Верно, – прошептал в ответ папа, – но он сам сказал мне, что… Ай!
– Что случилось? – вскрикнула мама.
Я стремительно развернулся и увидел выдернутый из стены провод от гирлянды, которую папа пытался подключить.
– О-хо-хо! – вздохнул папа, крутя провод в руках. Изоляция в одном месте, треснув, обуглилась, и в кухне запахло горелым.
– Говорила же я тебе, что гирлянда совсем старая, – вздохнула мама.
– Ну да, говорила, – улыбнулся папа. – Ладно, по дороге домой куплю новую.
Напуганный папиной неудачей с гирляндой, я уже не испытывал желания обсуждать с родителями предстоящий рождественский концерт, который должен был состояться в понедельник.
После обеда все оправились на последнюю репетицию перед концертом. Когда мы пришли в актовый зал и заняли свои места на сцене, Ульрика обратилась к нам с такими словами:
– Я знаю, что концерт получится просто замечательным, потому что вы очень старались и прилежно работали. А теперь я хочу услышать все наши песни… и чтобы ваши голоса заполнили этот зал до самого потолка!
Может, так снег на нас повлиял, но мы все чувствовали небывалый душевный подъем и пели с большим энтузиазмом. Только Ниссе в перерывах между песнями дурачился больше обычного, но не настолько, чтобы Ульрика что-то заметила.
– А теперь вспомним, что мы скажем родственникам и друзьям, – предложил Холгер. – Уверен, многие придут, чтобы послушать и поддержать вас.
В моей голове неожиданно всплыл образ Бие. Может, стоит ей сказать про концерт? Возможно, она и ее родители захотят познакомиться с новой школой? Сердце затрепыхалось в груди, но потом ухнуло куда-то вниз и осталось там лежать.
Я не отважусь на такое. Боже, почему я такой трус?!
– Так, – продолжил Холгер. – Теперь сделаем небольшой перерыв, можете подышать воздухом и сделать пару кружочков вокруг школы. Потом еще порепетируем. Хорошо?
Его «хорошо» потонуло в грохоте, с которым ученики спрыгивали вниз со сцены. Они с воплями неслись к дверям. Не прошло и десяти секунд, как зал опустел. Я был уже на пороге, когда что-то дернуло меня оглянуться. Ульрика, сидя за пианино, листала ноты. Она слегка дирижировала себе рукой и кивала в такт музыке, которая звучала у нее в голове. Холгер разговаривал с Йеппе, который стоял с понурым видом, уставившись в пол.
– От тебя не требуется делать того, чего ты сам не хочешь, – услышал я голос Холгера. – Мы можем вычеркнуть этот номер из программы.
Я почувствовал странное жжение в груди, и, прежде чем понял, что я делаю, мое туловище само развернулось и ноги понесли меня обратно в зал. Я снял с себя шапку гнома, которая все это время была на мне, и протянул ее Ульрике. Отложив ноты, она удивленно посмотрела на меня:
– Оскар?
– Я опять жалею, – сказал я.
– Вот как…
– Да. – И я повернулся к Холгеру и Йеппе: – Я тоже могу спеть. Думаю, должно получиться.
Ох! Я опять это сделал. Я добровольно предложил спеть соло. Или нет, не соло. Когда двое – это называется дуэт.
– Уверен, Оскар? – спросил меня Холгер.
– Хорошо, – кивнул Йеппе.
Холгер и Ульрика переглянулись и улыбнулись друг другу одними глазами, как иногда умеют делать только взрослые.
– Может, попробуем разок, прежде чем остальные вернутся? – предложила Ульрика.
Мы встали на сцену: Йеппе и я. Ульрика заиграла вступление, а потом мы запели. И… бог мой, до чего же это потрясно звучало! Я слышал, как звенели наши голоса, отражаясь от стен и заполняя весь зал. Вот уж действительно отличная акустика. Впрочем, дело было не только в акустике. Первый раз в жизни я пел не просто неплохо, а по-настоящему хорошо.
Мы исполнили номер два раза, и Холгер прямо-таки сиял от удовольствия. В середине нашего выступления с перерыва начали возвращаться мои одноклассники, и, честное слово, один за другим они останавливались на пороге зала и, замерев, слушали. И никаких шуточек и хихиканья. Хьюго встал открыв рот. Следом за ним в дверях появился Ниссе. Он что-то сказал – я, конечно, не слышал, – но наверняка это было снова какое-нибудь издевательство. Но тут я увидел, как Майя, не глядя, двинула его локтем в бок. Ниссе сразу же заткнулся и, скорчив мину «боже-как-все-это-глупо», остался стоять, скрестив руки на груди.