Но и отдельно мальчика не посадишь - он год будет возиться. И чтобы не портить воскресное утро замечаниями и ссорами, я завожу речь о дяде Сереже, моем новом знакомом, - он и конструктор ЭВМ, и сочинитель сказок. Мы все давно ждали его в гости, и вот он сегодня впервые придет к нам.
Но мальчик настроен все делать наперекор.
Что-то, видимо, я не так сказал ему, какое-то раздражение он все-таки уловил в моем голосе, и вот следует мщение.
- Я не хочу, чтобы дядя Сережа приезжал к нам, - вдруг объявляет он, рассматривая макаронину на свет.
- Почему?
Подумал. Не сразу ведь придумаешь причину. Нашел:
- Потому что у нас тесно. У нас такие маленькие комнаты.
И вправду, не хоромы у нас, но все-таки дядя Сережа как-нибудь поместится. Я хотел было сказать: "Не болтай глупостей!" - но сдержался, решив, что это вовсе не глупость. Пойди придумай такой необыкновенный довод! Мне бы обнять, поцеловать и похвалить мальчика, заодно превратив все это в шутку. Но я возражаю серьезно:
- Мы же договорились с дядей Сережей. Все должно быть честно.
Он проглотил макаронину и задумчиво сказал:
- Я тебя ненавижу.
Вот те раз!
И так все время. Во мне словно двое воюют, воспитатель и просто человек. Любящий и раздражающийся. Любовь к мальчику борется с раздражением.
А говорят, не нужно никаких наук о воспитании, никаких книг о воспитании - надо ПРОСТО ЛЮБИТЬ детей.
Культ ПРОСТО ЛЮБВИ весьма распространен в наши дни. Слушайся, дескать, своего сердца, и оно не подведет.
Подведет, еще как может подвести!
Наша педагогическая вера возникла, как уже говорилось, до нас. Но еще старше чувство любви к детям, на котором замешена вера. Память чувств - самая древняя память. Мысли могут быть новые хоть каждый день, а чувства складываются и созревают веками.
Детей своих всегда любили, но это была любовь без быта, без ухода за детьми, без соприкосновения с ними, без общения с ними... В таком виде она и передана нам. Но уход за ребенком требует такого сосредоточения и напряжения, что его далеко не каждый выдерживает. За всеми этими тягучими завтраками, макаронами, сборами на прогулку любовь теряется.
Вот и меня в то утро, когда должен был прийти дядя Сережа, словно раздирало на части. Старая, древняя, внебытовая любовь была возмущена, все кричало во мне: "Да что же это такое? Пятилетний пацан, мой собственный сын заявляет мне: "Я тебя ненавижу" - а я его должен любить?"
А новое чувство, постепенно зарождающееся во мне, еще слабое, еще вынужденное отстаивать себя, это новое чувство помогает мне искать выход. "Все было - этого еще не было, - говорю я себе. - Но ничего страшного... Услышал где-то. В детском саду и не такое услышишь. Обидеться? Обидно, конечно... Но ведь я люблю мальчика, - говорю я себе, - и ведь на самом-то деле я не обижен, не чувствую обиды. Я люблю его, и ему не обидеть меня ни за что. Притвориться обиженным из педагогических соображений? Чистая глупость. Превратить все в шутку? Но ему не до шуток, он ненавидит".
И самым спокойным из всех серьезных своих голосов я интересуюсь, за что же он меня ненавидит. Чистейшая серьезность и невозмутимость - вот что мне нужно в голосе. Кажется, удалось, поскольку он объясняет деловито:
- Потому что ты хочешь, чтобы дядя Сережа пришел, а я не хочу.
Снова вскипает во мне раздражение. Снова побеждает прежняя, абстрактная любовь! Я люблю сына - но я люблю хорошего мальчика, а не капризного, не такого, у которого на каждом шагу "хочу" да "не хочу". Людей, постоянно повторяющих: "я люблю", "я это не люблю", "хочу", "не хочу", - таких людей я терпеть не могу.
Но ведь пятилетние буквально сотканы из этих "хочу" и "не хочу". Станет старше - пройдет само собой, а одергивать и поучать - еще опаснее. Я видел детей, которых в пять лет отучили говорить "я хочу", а в пятнадцать схватились за голову: "Он ничего не хочет! Его ничего не интересует". А в двадцать пять и вовсе были в ужасе: "Что делать? Ему ничего в жизни не нужно..."
И вот новая моя, человеческая, а не педагогическая любовь, кажется, побеждает:
- А мы его во дворе встретим, дядю Сережу, - удалось придумать мне. - Если у нас тесно, мы подождем его во дворе.
Ура! Его величество согласилось на такой шаг. Я чувствую себя счастливым. А что делать? Кто скажет, как НАДО поступать в таких случаях? Или еще сложнее вопрос: кто скажет, что должен был делать, говорить и чувствовать я - такой, какой я есть?
Уверен в одном: я не укрепил случайно вспыхнувшее зло в душе мальчика, и оно улетучилось. Я победил. Не мальчика, нет! Победил зло. В это утро в мире зла стало на один атом меньше, чем могло быть.
25
Но так ли все? Правильно ли я поступил? Читательница из Кемеровской области Елена Михайловна Елисеева пишет мне, что я не прав, что ребенок в то утро понял одно: можно говорить "ненавижу" по любому поводу и в любое время, и если кто-то обидится, то ребенок удивится и не поймет, почему человек обиделся. "На месте отца я бы отреагировала сразу, - пишет она, - сознательно и доходчиво объяснила бы сыну, что нельзя говорить "ненавижу" без особой причины, ненавидим мы очень плохих людей, например, фашистов. Это страшное слово - "ненавижу", хорошего человека оно может оскорбить и обидеть, а ты понимаешь, как это - обидеть? Тебе было когда-нибудь обидно? Вот видишь, так и мне обидно. Мне кажется, сразу надо было пресечь это. А отец промолчал, и слово это злое не исчезло, оно только затаилось".
Вот случай показать, что такое разные педагогические веры.
Сначала кажется, что Елена Михайловна совершенно права и возразить ей нечего. Все ее доводы убедительны и вызывают уважение. Но права она по-своему, в своей логике, в своей вере.
А я верю, что мир в то воскресное утро был дороже всего и что если я каждое слово мальчика начну принимать как предлог для поучения, то мне придется поучать его с утра до вечера. Пусть даже и ласковым голосом, но поучать. В конце концов мои поучения станут надоедливыми. И однажды, когда придет минута сказать решительное слово и нужно будет, чтобы мальчик услышал его и послушался, - у меня такой силы влияния не останется, я всю ее истрачу на поучения по мелким поводам. Поучения - как антибиотики, они лечат поначалу, а потом вирусы привыкают к ним.
Я думаю, что мальчик в пять лет, сказав "ненавижу", уже знал, что это обидно, что он сознательно хотел обидеть меня, чтобы добиться своего, своей цели, и если бы я показал ему, что обиделся, - то и вышло бы так, как он хотел. Я показал бы ему, что, обижая человека, можно иногда и добиться своего. Я дал бы ему урок обидчивости, показал бы, что одна из возможных человеческих реакций на чужой поступок - это обида. Но обида - беспомощная реакция, самое слабое средство, я не хочу его учить обижаться. Я показал ему, что можно выработать и другую реакцию, можно поискать путь к согласию - мы стали искать его и нашли. Я учил его быть миролюбивым.
Я считаю, что, обидевшись, я отошел бы от мальчика, а мне важнее всего, чтобы не было между нами ни рва, ни канавки. Пока мы вместе, я могу влиять на него, а если я обиделся, отступил, отвернулся (обиделся - это отвернулся, как маленькие девочки отворачиваются и трут глаза кулачками: "Я на тебя обиделась!"), если бы я отвернулся, то мои возможности повлиять на ребенка уменьшились бы.
Я уверен, что, произнеся сердитое слово "ненавижу", мальчик все-таки не до конца еще понимал его серьезность, иначе (я его знаю, своего мальчика) он бы его не произнес. Сказал и забыл. Мог бы и похуже что-нибудь сказать... Но если я это дурное слово пропущу, не заметив, если ничего в ответ не произойдет, то спустя какое-то время мальчик и сам перестанет пользоваться сильными словами - ведь не в безвоздушном же, не в безлюдном пространстве он живет. А если бы я сконцентрировал его внимание на дурном слове, то он навсегда запомнил бы его, оно укрепилось бы в его сознании и мальчик знал бы, что при случае можно воспользоваться этим словом - он видел бы, какой эффект оно производит.