Мы иногда со страстью воспитываем у детей нетерпимость к другим, но человек начинается с нетерпимости к себе – нетерпимости, которая возникает при каждой попытке поступить против совести.
Как противоречив человек, как противоречива наука о его воспитании! Воспитывая совестливого ребенка, мы обрекаем его на мучение. Чем ниже болевой порог совести – тем больше будут наш мальчик, наша девочка страдать. Но что поделать?
Иногда я отчаиваюсь, чуть не криком кричу – проклятое занятие, проклятая наука! Чуть только приблизишься к существенному, к тому, что и в самом деле влияет на воспитание, – как все ускользает из-под рук и о самом важном ничего нельзя сказать. Не мистика – но и неуловимое. В самом деле: все от стыда и совести; нет совестливости у ребенка – ничего нет; не стыдится он дурного – ничего с ним не сделаешь. Но как воспитывать эту ценнейшую способность стыдиться, испытывать угрызения и мучения совести?
Во-первых, мы установили, что стыд – это боль. Когда человека стыдят, ему хотят причинить боль. Он, естественно, сопротивляется, и происходит процесс, обратный тому, которого желал воспитатель: стыд не возникает, не увеличивается, а уменьшается. Пристыжение – наказание душевной болью, может быть, еще более сильное, чем наказание болью физической. Но постепенно у ребенка возникает привычка к стыду, и он становится бесчувственным, бесстыдным. Достаточно один раз «переступить через стыд», как дорога к бесстыдному открыта навсегда.
И во-вторых, мы установили, что коль скоро стыд – это боль совести, то он и зависит от совести. Когда мы стыдим детей, мы думаем, что обостряем их совесть. Нет. Не совесть обостряется стыдом, а стыд – совестью. Чтобы человек испытал стыд, нужно, чтобы у него была совесть, честь, которую он боится потерять, иначе и позор ничего не даст. Стыд и позор испытывает лишь тот, у кого есть совесть, поэтому и говорится: «ни стыда ни совести», а не наоборот.
Считается, что если ребенок совершил дурной поступок, а его не разоблачили, то он, оставшись безнаказанным, совершит проступок и второй раз, и третий, привыкнет поступать дурно – и вырастает дурной человек. Так?
Нет. На самом деле все наоборот! «Я начал ловить себя на желании, чтобы все проступки колонистов оставались для меня тайной, – пишет А.С.Макаренко в „Педагогической поэме“. – Проступок, даже самый худший, если он никому не известен, в дальнейшем все равно не будет иметь влияния, все равно умрет, задушенный новыми общественными навыками».
Вот и выходит, что проступок, оставшийся в тайне, – это еще не беда, еще есть надежда на лучший исход, на то, что он «умрет» сам собой. Тогда как разоблаченный, открывшийся проступок может сыграть в судьбе воспитанника самую страшную роль. Пока проступок не раскрылся – подросток не переступил через стыд, он еще держится на нравственной поверхности. Отношения правды и справедливости не нарушены, справедливость уважается. Когда проступок раскрылся – никто не предскажет, что может случиться. Вот почему воспитателю иногда приходится закрывать глаза на дурное поведение детей: не знаю! не видел! Но если узнаю, увижу – берегись!
Так что же все-таки делать? Верить в правду, поступать по правде и внушать тем самым веру в правду – развивать совестливость. Совестливость сама все сделает.
Нечто похожее на чувство стыда и вины зарождается очень рано, на первом году жизни. Во всяком случае, мальчик, едва научившийся ходить и разбросавший из шкафа вещи, оглядывается – не видят ли его? Если мама оказывается рядом, то он произносит сердитое «У-у-у» – сам себя ругает и даже может шлепнуть себя. Он разбрасывает вещи, взрослые сердятся – пожалуйста, он тоже сердится на себя. Правила игры он уже знает, хотя не говорит еще ни слова. Но это еще не совесть, это страх. Близнецы совесть и страх рождаются и начинают расти вместе. Задача воспитания совести первоначально сводится к тому, чтобы нечаянно не заглушить ценное чувство стыда и не подменить его малоценным чувством страха.