Но гораздо унизительнее распоряжаться, видеть, что твое распоряжение не выполняется, и бегать по людям, жаловаться на своих детей и на «нынешних», на поколение.
Кто не привык просить детей, а только распоряжается, тот думает, что просьбы – это бесконечные дебаты и уговоры, пререкания и споры. На самом деле именно просьбы споров не вызывают.
Просьба от распоряжения тем и отличается, что на распоряжении необходимо настаивать, чтобы не потерять авторитет, а на просьбе, наоборот, настаивать нельзя. Когда мы просим, мы должны быть готовы к тому, что нам откажут. Ничего обидного, но даже когда обидно, то это небольшая цена за такую дорогую вещь, как контакт с детьми. Просто в следующий раз будем осмотрительнее. Нелепо говорить: «Я тебя прошу, учись хорошо». Ребенок не может вдруг начать хорошо учиться. Но его начинают упрекать: «Я же тебя просил…» А немного погодя следует и вывод: «Моего хоть проси, хоть не проси». Или еще так: «Прошу тебя, не шали», – а он не может не шалить! «Прошу тебя, потише», – но у него гости-третьеклассники, они не могут «потише»!
Обычно мы в таких случаях повторяем свое «я прошу», но железным голосом. А нельзя. Научимся сами и детей научим искренним просительным интонациям. Просительные – не искательные; просящий уважает другого, но уважает и себя. Воспитанный ребенок от невоспитанного отличается точностью интонаций в просьбах.
А просьбы ребенка?
Из десяти просьб «можно я…», «разреши мне…» я стараюсь выполнить по крайней мере девять. Никакая просьба детей, даже самая нелепая, не возмутит меня: «Ты что, с ума сошел?»
У одних людей при любой детской просьбе первое побуждение – «нельзя!». Потом начинают размышлять: а почему, собственно, нельзя? Но они думают, что воспитывать – значит почаще повторять «нельзя». Нет, я буду для своих детей «человек-можно», а не «человек-нельзя». Моя первая мысль, первое побуждение – «можно!». Потом уж прикину, нет ли тут очень большой опасности для ребенка. Спросил разрешения, значит, взял на себя какую-то обязанность. Значит, думает обо мне, беспокоится обо мне, заботится. Если я не разрешу, он рано или поздно поступит по-своему, и начнется: «Ты почему не спросил меня?» – «А ты все равно бы не разрешил». – «Откуда ты знаешь?» – и так далее.
Диалог с отцом взрослых детей:
– За всю жизнь дети ни разу меня не ослушались, ни единого разу, – говорит он.
– Этого не может быть.
– Это было, потому что я ни разу в жизни ничего им не запретил.
– Они делали все, что хотели?!
– Нет, они делали то, что мы вместе хотели.
Нам кажется, будто запреты воспитывают, а разрешения балуют детей. Иногда так именно и бывает, потому что, запрещая, мы сердимся, волнуемся, тратимся душой, а разрешаем легко, равнодушно. В запреты вкладывают больше души, чем в разрешения, оттого они и воспитывают лучше! Значит, будем разрешать детям все, о чем они ни попросят, но – активно. Хочешь идти играть в футбол? Иди, а потом уроки вместе сделаем, я тебе помогу. А с кем вы играете? Не будем особенно приставать с расспросами, но проявим интерес, он так нужен ребенку.
Разрешать труднее, чем запрещать. Иногда сердце от страха за сына сжимается, а разрешаешь!
В семье, где полностью разрушен контакт с детьми и где перестало действовать волевое начало, где дети не отвечают ни на окрик, ни на брань и даже на побои не реагируют, – в такой семье попробуем перейти к обыкновенным просьбам, это важный шаг на пути к сотрудничеству.
Где просьба – там и выбор, обучение самостоятельности. На каждом шагу предоставляем ребенку возможность выбора, вовлекаем его в наши планы, чтобы он был участником всякого дела. Не исполнитель, а сотрудник.
Если мальчика никак не заставишь одеваться, спросите его: «Ты эту рубашку хочешь или в клетку?» – и чаще всего он переключается на выбор рубашки.
Отец восьмилетней девочки рассказывает: «Я целое лето обещал дочери поехать в парк кататься на карусели, но все было некогда, собрались только поздней осенью. Направляемся к каруселям, и я издали вижу, что мы безнадежно опоздали, карусели не работают – холодно, сезон кончился. Что же делать? Сейчас начнутся слезы и упреки… И тогда я сам вдруг начал причитать и плакать: „Ой-ой-ой, карусели закрыты, такая беда, а я так мечтал покататься!“»
Дело кончилось тем, что не папа успокаивал девочку, а девочка еле-еле успокоила безутешного папу: «Ну подумаешь, – говорила она, – ну и пусть, мы на следующий год придем, ты не плачь».
Каждый раз, когда у нас возникают затруднения с детьми, мы должны искать выход точно так же, как если бы мы решали математическую задачу.
Нам неоткуда списать ответ, мы не можем подогнать под ответ и даже не можем выбрать задачу полегче. Нам задана именно эта, и мы должны на ней мучиться, пока не решим!