Мы стараемся понять ребенка; одним это удается лучше, другим хуже; но даже самые понятливые из нас, самые старательные в своих усилиях касаются лишь близкой границы мира ребенка. Чужая душа – потемки. Это справедливо и в том случае, когда перед нами не чужая, а родная душа сына или дочери. Все равно другая, все равно потемки! Не станем винить себя за непонимание этих потемок, не будем сердиться на потемки за то, что они не освещены для нас ярким светом. Единственное, что нам остается, – понимать, что мир так устроен. Понимать – и потому принимать существование всех этих чужих тайн и скрытностей, существование другого мира, другой души.
– Прошу считать меня человеком и быть великодушными со мной…
Все люди знают, что к детям нужно относиться по-доброму, с добром. И все знают, что есть дети, которые добра не понимают, над добрым словом смеются. Что ж, и мы порой путаемся, где добро, а где зло.
Тогда подальше от зла, в ту область, где нет и не может быть ошибок, – в область великодушия!
Нет на свете ни людей, ни детей, которые не понимали бы и не принимали великодушия.
В детском доме Януша Корчака при разборе проступков выносили одно из двух определений: или признать невиновным, или простить.
Причем те, кого прощали, еще и сердились: все-таки их признали виноватыми.
Когда ребенок набедокурил, провинился, у нас есть две возможности: показать, что мы его меньше любим, что мы сердимся, негодуем; и показать, что мы по-прежнему или даже больше любим его, жалеем и разделяем с ним его неприятности. Тогда источником неприятностей и мучений совести будем не мы, родители, а сам проступок. Плохо то, что я плохо поступил, а не то, что родители узнали об этом и наказали меня. Родители всегда со мной в моих бедах.
Маму с дочкой-семиклассницей вызвали к директору школы. Девочка плохо учится, дерзко ведет себя, вступает в споры с учительницей. «Да, да, я вас понимаю!» – мама кивает головой. Мама вздыхает, мама чуть не плачет, и девочка плачет. Но, выйдя из кабинета, мама смотрит на девочку, ей жалко дочь, и она… Она ведет ее в кондитерскую и покупает пирожное. Как назло, сюда же приходит и директор, видит эту антипедагогическую сцену.
Слышу: «Пирожные ей покупаете? А за что? Чем она заслужила? Тем, что мать опозорила? Что это за воспитание такое?»
Но мы относимся к детям не так, как к взрослым, по заслугам их, а как к детям, то есть великодушно. Дети потому и в радость нам, что только к ним мы можем относиться великодушно без особой опасности. Перебираю в уме все возможные детские прегрешения: какое из них нельзя простить? Не простишь, когда маленькие дети выбегают играть на проезжую часть дороги, когда спички берут… Вот, пожалуй, и все! Остальное можно принять, понять, простить. Умные мамы так и говорят самым маленьким детям: «Все можно. Все! Нельзя только «раз, два, три»: подходить к плите, трогать штепсель, выглядывать в открытое окно. Все остальное можно!» Полное, бескорыстное, безусловное прощение трогает самое зачерствелое сердце и действует куда сильнее, чем наказание. Оно часто бывает и шоком: чем глубже вина ребенка, тем большее впечатление производит на него наше помилование.
Высший идеал человечества, всепрощение, не может быть воплощен в жизнь взрослых, до этого еще очень далеко. Но в наших отношениях с детьми этот идеал воплотить возможно. Детство должно быть идеальным.
В одном доме пятилетний мальчик рос в окружении многих взрослых – мама, папа, тети, дяди. Каждый наказывал его, говорил: «Иди в угол». Он хмурился, но шел безропотно и лишь спустя какое-то время гордо кричал из угла: «Эй, вы, прощайте меня кто-нибудь!»
Я знаю дом, где ребенок, пока дорос до пяти лет, до сознательного, можно сказать, возраста, разбил семьдесят две чашки. Их считали, потому что приходилось покупать все новые и новые.
И его ни разу не наказали и ни разу не накричали на него…
Если у вас запущенный мальчик, его не возьмешь злом, то есть наказаниями; его не возьмешь и добром; к нему не пробьешься обыкновенным душевным отношением. Ему нужно великодушие, только великодушное отношение в конце концов спасет его.
– Прошу считать меня человеком и помнить, что я – другой!
Обычно родителям говорят:
– Вспомните, какими вы сами были в детстве.
Мама десятилетнего мальчика сказала мне:
– Воспитывать очень легко, надо лишь помнить, какой ты была сама, когда была маленькой.