Справедливо.
Но еще полезнее помнить, что перед нами совершенно другой человек. Не я. Не такой, каким я был в моем детстве. Иной. Другой.
Когда ребеночка приносят из родильного дома в родительский, мы остро чувствуем, что перед нами таинственное, непонятное существо – другой. Но проходит время, мы привыкаем к ребенку, узнаем его и… чудо исчезло, другой перестал быть другим. Мы уже не смотрим на ребенка с удивлением и вниманием…
Но если мы научимся видеть в нем другого, непохожего на нас человека, то нам будет гораздо легче принять нашего ребенка.
Человеку говорят: «Пойми, другие люди такие же, как ты». Но он видит, что другие во многом отличны от него. Да ведь и каждый из людей другой. Попытаемся это понять, и нам легче будет выносить всех, кто не похож на нас, и мы спокойнее будем относиться к странным на первый взгляд особенностям в характере нашего ребенка.
Другой, иной, новый человек растет у меня в доме. Я ему не хозяин, и он не моя собственность, ни один человек не собственность другого.
Спорят, есть ли другой разум в космосе, кроме человеческого.
Есть. Это разум ребенка.
Нам кажется, будто ребенок пока что дитя неразумное и надо быстрее приладить его к нашему миру, вразумить. Но ребенок не есть неразумное существо, у него другой разум, по-другому устроенный. С точки зрения ребенка, многое из того, что мы делаем, глупо и нелепо. Но если нам трудно это понять, то признаем хотя бы, что ребенок имеет право на глупость (с нашей точки зрения), он имеет право говорить глупости и совершать глупые поступки. Отнесемся к ним с уважением, это какая-то новая, еще неизвестная нам глупость, она своя у каждого поколения. Мудрость не меняется веками, а глупость молодых всегда новая, из этой новой глупости молодых постепенно вырастает обычная старая мудрость, лишь чуть-чуть не похожая на мудрость прежних поколений. И так мир делает маленький шаг вперед… Глупость взрослых – просто глупость, она безнадежна; глупость детей – кто знает, что из нее вырастет? Она вызывает надежды.
Другой человек, другой ум, другая глупость, другое детство… Если мы не понимаем, не чувствуем этого, мы стараемся другое сделать похожим на свое, другого на себя, а это невозможно, никому не удавалось. Другой всегда останется другим, и мы лишь испытаем горькое чувство бессилия и разочарования. Только в том случае, если я научусь смотреть на ребенка как на другого человека, я научусь уважать его, я смогу говорить с ним открыто, непредвзято, без поучительства. У меня нет превосходства перед ним, мы не можем ни в чем сравняться, мы разные: он другой и я другой.
Попробуем хоть несколько дней, хоть несколько минут посмотреть на детей таким взглядом, постараемся увидеть в другом человеке именно другого человека, и мы увидим, как открывается душа навстречу другому, как спокойно с другим человеком, как радует нас постоянное удивление людям, как легко поддерживать интерес к ним.
– Прошу считать меня человеком и не пользоваться мною в своих целях.
Бескорыстие. Воспитание ребенка – это подвиг бескорыстия, только у бескорыстных людей вырастают хорошие дети.
Нет, мы не жадные, не гребем под себя, нам ничего не нужно… Но дети растут плохие, потому что мы не замечаем, как в каждом нашем поступке проглядывает родительская корысть.
Мелкое, незаметное, педагогическое корыстолюбие – вот что губит наших детей.
Сын плохо ведет себя в троллейбусе, шалит, вертится, громко разговаривает. Я дергаю его, угрожаю ему, я готов шлепнуть его – но не потому, что он ведет себя плохо, а потому, что люди смотрят. Я вовсе не о том волнуюсь, что мальчик мешает другим. Но люди могут плохо подумать обо мне, осудят, скажут – избаловал ребенка, не умеет воспитывать. Я не о мальчике беспокоюсь – о себе. Я хочу, чтобы обо мне хорошо думали, вот в чем моя корысть! И мальчик, не понимая этого, – понимает. Он нарочно ведет себя еще хуже.
Сын вырос, я хочу, чтобы он поступил в институт, заставляю его готовиться, умираю, если он получил на экзамене слабую отметку… Мне кажется, будто я забочусь о сыне, о его будущем. На самом деле мне стыдно перед знакомыми, перед соседями и сослуживцами. Я уже представлял себе, как я встречу Николая Петровича, он спросит: «Как сын?» – «Ничего, – скажу я скромно, – школу кончил, в институт поступил…» – и Николай Петрович посмотрит на меня с уважением.
А теперь что будет?
И не ради будущего, не ради сына, а ради малознакомого Николая Петровича я ссорюсь с сыном и при этом произношу высокие слова, невысокую цену которых он понимает.
Биография ребенка – продолжение или даже часть нашей собственной биографии. Больше того, жизнь детей – признанный результат нашей жизни. Если у меня благополучные, хорошо устроенные дети, значит, и со мной все в порядке. Дети – как аттестат; хорошо ли мы учились или плохо, но аттестат каждому хочется получше. Вот мы и дергаем детей, наваливаемся на них: «Давай! Не подведи!»