Я опомнился, вышел за калитку и сам сел на скамейку. Сел и сижу. Грущу. Когда же я научусь обуздывать себя? Не ребенка обуздывать, а себя?
Я вспомнил, как к нам в дом приходила знакомая воспитательница детского сада – она могла уложить Матвея спать в две минуты. Что-то было в ее голосе резкое и бесповоротное, отчего мальчик сникал на глазах, послушно шел умываться, ложился на бок, ручки под щечку, и замирал… На глаза его надвигалась какая-то пелена, вмиг пропадал в них веселый блеск, задорный блеск в глазах маленького бандита, и все было тихо, все хорошо, все как надо… Но тоска. Тоска! Нельзя так!
Да пусть он хоть тысячу туфель побросает в баки с дождевой водой, все отдашь за этот веселый и дружелюбный блеск в глазах, за честный взгляд, за готовность любить, за открытый и беззаботный смех.
Из дома донесся голос Матвея:
– А он там сидит!
«Он» – это, очевидно, я. Наверно, его спрашивают, где папа. Подбежал косолапя к калитке, посмотрел – сижу ли? Ему интересно! Вышел, сел рядом со мной. Коленки грязные, руки черные, голова лохматая. Узкое личико, быстрый взгляд – ожившая иллюстрация к «Маленькому принцу» Экзюпери.
И заговорил со мной как ни в чем не бывало.
Но не могу же я сдаваться. Я насквозь пропитан лжепедагогикой – может быть, последние ее капли выдавливаются из меня с такой болью? Пока я работал в школе, в пионерском лагере, пока росли старшие дети, я никогда не взрывался. Но, видимо, чем лучше ребята нам достаются, чем они живее, тем хуже мы с ними… Матвей всем в радость, в нем бесконечная энергия, бесконечная любовь – и вот пожалуйста…
Я не сдался, а отвернулся от него и сказал:
– Я с тобой не разговариваю.
Где найти мне свидетеля, чтобы он подтвердил: впервые в жизни произношу я эти идиотские слова! Да и не я их вымолвил, а кто-то скучный и ленивый внутри меня нашептал мне их на ухо.
Но мальчик лучше меня. Он учит меня постоянно – педагогика от Матвея. Он и не обратил внимания на мои слова, он потрясающе необидчив. Он вновь заговорил со мной, и вновь, и постепенно я отошел… Я отвечал ему сначала сердито, потом помягче, потом мы вместе пошли в дом, и все не только делали вид, что ничего не случилось, но и в самом деле, я знаю, забыли. Кого-кого, а злопамятных среди нас нет.
Но я-то никогда не забуду урок, который я получил, пока сидел, наказанный, на скамейке. Ведь справедливость была на стороне Матвея. Это мы бросили его в одиночестве, не стали с ним играть. Небось взрослого гостя ни за что не оставили бы одного, постарались бы занять его. А он на чужой даче гость, ему нечем заняться, и он не нарочно бросил эти треклятые туфли в бак с дождевой водой, он не видал ни туфель, ни бака, он ни в чем не был виноват – за что же отец со зверской физиономией потащил его вон из дома, за калитку?
А главное, если бы я был один с мальчиком, я бы только покачал головой, когда туфли свалились в воду: «Вот видишь, что получилось!» – сказал бы я, и мальчик почувствовал бы себя виноватым, и все было бы честно. Но на людях и даже среди близких мне людей меня вдруг охватывает позорный стыд за него, и я ничего не могу с собой поделать. Наученный собственным горьким опытом, я всем говорю: не стыдитесь своих детей при чужих людях, нормальные дети при чужих всегда ведут себя хуже, чем обычно, это они таким образом вступают в контакт с чужими, это хорошо, а не плохо. Не стыдитесь! По собственному опыту со старшими детьми я знаю, что чем меньше я сейчас буду стыдиться Матвея, тем больше он даст мне поводов гордиться, когда вырастет. Не стыдись маленьких, будешь гордиться взрослыми. Но сам я с трудом побеждаю этот ложный стыд. А наедине с мальчиком нам так хорошо!
– Матвей, мне нужно позвонить, можно? – говорю я, когда мы гуляем с ним и проходим мимо телефона-автомата.
– Нет, нельзя, – отвечает он и посматривает на меня весело, взглядом смягчая отказ.
– Ну мне очень нужно!
– Все равно нельзя!
– Ладно, – вздыхаю я. Нельзя так нельзя. Все честно! Я же спросил? А если спросил, то мог получить и отказ.
Товарищ, которому тогда хотел позвонить, потом выговаривал мне: «Ты почему не позвонил?» «А мне Матвей не позволил», – отвечал я, ужасно гордый собой.
Товарищ мой хороший не понял меня. Он знал, что Матвею шесть лет. Шестилетний – не позволил?
Да. А что значит уважать человека? Это значит уважать его желания. Только так могу я научить Матвея уважать желания других, то есть уважать людей.
Часто бывает, что мы не можем понять внутренний мир ребенка только оттого, что видим лишь одну сторону какого-то процесса. А есть и вторая, всегда есть вторая сторона. И если бы попросили дать самый практичный совет о воспитании, я бы сказал: «Делайте с ребенком все, что вы делаете, но помните, что у него есть две не зависящие от нас потребности – не одна, а две, две, две: потребность в безопасности и потребность в развитии». Стремление быть и стремление жить.