Воспитывать можно только всю душу в целом.
Мама беспокоится: что делать? Сын растет жадным, ни с кем не поделится, отнимает игрушки у других детей. Но ничего с этой жадностью не сделаешь. Если мальчик и в остальном плох, то не с жадностью надо бороться, она лишь симптом. Если же растет добрая душа, то ничего страшного, станет постарше и не будет жадничать.
Вот одна из первых причин неудачного воспитания: мы мучим сердце ребенка, даже и не думая о том, что у него есть это самое сердце, душа, личность. Нам кажется, будто у ребенка одни только физические чувства, а на самом деле у него с рождения есть внутренний мир, который состоит из желаний-чувств. Не маленький кричит в наших руках, а душа в ее чистом виде: комок желаний, комок чувств.
Пока мы беспокоимся об умственном развитии ребенка: умный? глупый? вундеркинд? – в это самое время идет не замечаемое нами быстрое развитие чувств, способности верить и надеяться, оформляется душа человеческая. Жан-Жак Руссо первым указал на это важнейшее для воспитателя обстоятельство, когда заметил, что чувствовать он научился раньше, чем думать, и так бывает со всеми людьми.
Еще ни мыслишки в голове ребенка, еще никакого «я», но он живой и, следовательно, желает и чувствует. Да еще как! Вы посмотрите на эти слезы по щекам – только чувство такой силы, какая нам недоступна, может их вызвать.
Войдем усилием памяти так далеко, как сможем, вспомним первые проблески своего сознания, и каждый обнаружит, что он и в ту пору был примерно тот же человек, что и сегодня. Чувства созревают, душа зреет, но она одна на всю жизнь, в ней подлинная суть человека. Поэтому она так дорога ему: «Не стой над душой!»
Все знают, что первые пять лет, а по другим представлениям первые три года – самое важное время в истории человека. Но почему? Не потому, что в эти годы человек получает столько-то процентов информации, хватит нам все мерить информацией, а потому, что в эти годы складывается самое ценное, самое важное, что определяет всю его жизнь: складывается его душа.
Оттого душа – самое дорогое: с рождения, еще до ума образовалась она во мне, в виде самых первых, простейших желаний возникла и живет во мне.
Оттого душа – таинственное: я не знаю, как появляются во мне желания-чувства.
Оттого душа и своевольна: не принудишь любить или хотеть, не заставишь верить или страдать.
Нам кажется, что ребеночек наш ничего еще не понимает (он и вправду не понимает умом), мы обращаемся с ним бесцеремонно, мы заняты кашей и пеленками, мы спорим, надо ли соблюдать режим, мы взвешиваем ребенка каждый час, мы шлепаем его, когда он капризничает, для нас ребенок еще матрешка, которую можно вертеть и так и эдак: но вот он стал старше, вот он стал понимать нас, вот мы разделались с кашами и пеленками, и тут мы являемся, «воспитатели», и торжественно приступаем к воспитанию. В тот самый момент, когда оно практически закончено, мы, спохватившись, начинаем бороться с недостатками, «корчевать» их и прививать «полезные» качества, не подозревая, что поезд ушел и что те самые недостатки, с которыми мы теперь всю жизнь будем самозабвенно бороться, мы сами же и внедрили в душу ребенка, когда она развивалась и складывалась.
Цельность души, цельность внутреннего мира, которую и современные психологи называют таинственной, все-таки должна быть объяснена.
В самом деле, разве может быть во внутреннем мире человека нечто рядоположенное: это, это, а еще и это? Чувство. Желание. А еще и воля? Хотя бы потому так не может быть, что речь ведь идет о явлениях нематериальных, не занимающих пространства. Следовательно, не может быть никакого «рядом». Не три ручья, не плетение из трех ниток и даже не смешение трех красок, а нечто одно, одно! Чувства, воля, ум – словом, все, что мы приписываем нашему внутреннему миру, если оно и существует, то лишь как разные характеристики одного и того же.
Так и душа живая, в глубине которой рождаются желания. Мы проследили, как желания появляются из потребностей-дарований; но нужны гораздо большие усилия для того, чтобы понять, как выбираются цели, как родившиеся желания получают определенное направление и содержание.
Совершенно очевидно: чтобы появилось желание чего-то, я должен знать, что это «что-то» существует, или хотя бы верить, что оно есть. Я должен также иметь определенную надежду, что это «что-то» будет получено. Другими словами, я должен во что-то верить и на что-то надеяться.