Ей не привили представления о честности и порядочности? Нет, задумав свое дело, она попросила подругу собрать и принести якобы для покупки сапог именно 170 рублей – «мне не нужно было ни одного лишнего рубля», как написала она в своих показаниях. Честная.
Она была темным, необразованным человеком? Нет, Ира училась в английской школе, ее, как сказано в характеристике, составленной после преступления, «не без основания считали одной из самых развитых и начитанных учениц».
Наконец, может быть, у нее были недостатки в эмоциональной сфере – холодная, бесчувственная? Нет, она очень любила своих родителей и любила одного человека, говорила подруге, что жить без него не может.
Все педагогические и психологические версии осыпаются одна за другой. Такое необыкновенное дело: на каждый вопрос есть ответ. Как будто поставлен жизнью жуткий педагогический эксперимент. Ведь жизни Ира еще не знала, чистый, натуральный плод воспитания, педагогических усилий семьи и школы…
Что же остается? Предположить вместе с автором документальной повести, что тут действовали какие-то «неутоленные комплексы, готовые взорваться при неожиданном повороте событий»? Но коль скоро мы хоть однажды станем на такую точку зрения – тайна, комплексы, – то мы будем вынуждены ждать нападения от любого человека: вдруг взыграют в нем комплексы, набросится и зарежет? Да и как воспитывать, как верить в воспитание, если в конечном счете всё тайна? Нет, на эту точку зрения становиться нельзя. Можно не найти убийцу, но нельзя объявлять преступление мистикой и на том успокаиваться.
Есть что-то такое, что ускользает от нашего внимания.
Обычные обороты мысли: «не было сдерживающих центров», «не знала страха», «не внушили ей, что…» – не годятся. Всё ей внушили, все «центры» у нее есть, все чувства есть, все способности, ум, воля – всё при ней!
И все-таки чего-то нет. Чего же?
Терпение, читатель, терпение! Личность – самое сложное явление во Вселенной, и нельзя понять движущие ее силы в два счета, в полчаса, с первого подхода, с одного чтения.
Могло показаться, будто мы прошли по всем путям и знаем, как зарождается желание в душе ребенка: потребности – дарования, любознательность – воображение, вера и надежда, любовь и страх…
Однако мы лишь приближаемся к сердцевине воспитания, мы не коснулись чего-то самого существенного.
Все понятно. Все объяснимо в поведении человека, остается лишь один факт, такой незначительный и неудобный, что педагоги проходят мимо него, не придавая ему значения: во многих случаях желания возникают непредсказуемо. Они не связаны ни с чем – ни с потребностями, ни с выгодой, ни с удовольствиями, они противоречат здравому смыслу, воспитанию человека и даже его убеждениям. И все-таки они возникают, и притом такие мощные, что человек не может с ними справиться.
Достоевского особенно волновало это свойство людей. Он видел, что человек часто поступает по необъяснимому капризу – но каприз этот, своевольность, так дорог ему, что он не променяет его на самую благоустроенную жизнь, на прекраснейшие дворцы, где будет что угодно душе, но не будет у человека права на своеволие.
Можно с важным видом повторять, что нельзя потакать капризам, можно горячиться: «Да что же это получится, если каждый…», можно заклеймить здесь, на бумаге, «выламывающуюся личность». На бумаге и на кафедре педагогика – самая легкая из наук: нельзя – и точка. Нехорошо. Некрасиво.
Но перечитайте хоть «Войну и мир» – с героями Толстого то и дело случаются всякие «вдруг». Вдруг вырвалось, вдруг сказал почему-то, вдруг подумал, вдруг сделал что-то, о чем всю жизнь будет человек вспоминать со стыдом… И неужели с вами, читатель, ни разу в жизни не случалось никакого «вдруг»?
Здесь, здесь рушатся все наши прекрасные построения! Разумеется, можно упереться в то, что в основном поведение людей осмысленно и предсказуемо, что неясные и дурные желания появляются редко, что в том-то и состоит задача педагогики, чтобы научить ребенка бороться с ними; но и после всех таких призывов и объяснений природа человека останется такою же. Мы должны не отмахиваться от факта, а понять его – может быть, за ним кроется и объяснение множества других фактов?
Да, девчонка, способная хладнокровно убить подругу, – редкое, редкостное, редчайшее исключение. Но ведь, кроме убийств, есть и другие преступления, и другие поступки и проступки, которые совершаются каждый день и на каждом шагу, и причина их – та же самая, такая же неизвестная, что и в случае с девушкой-студенткой.