– Все запомнил? – спросил Герка.
– Все, – соврал я, машинально наклоняясь к микрофону, и поискал глазами камеру, чтобы кивнуть.
Камер в округе обнаружилось неожиданно много, и я даже смутился слегка, представив, сколько людей видят меня сейчас на больших и малых экранах… и сколько еще увидят, если я все сделаю, как надо. Впрочем, честолюбивые мысли я отмел мгновенно. Не до них.
– Удачи вам, Вадим, – сказал профессор внутри моей головы.
– Спасибо.
– Десять секунд! – напомнил Герасим.
– Четырнадцатому и девятому – приготовиться, – произнес незнакомый женский голос.
– Это вы мне? – удивился я.
– Тишина в эфире! – призвал Аркадий Петрович и добавил тоном местного демиурга: – Да будет свет!
Я зажмурился и едва не потерял равновесие, когда платформа подо мной вздрогнула и куда-то поплыла.
Однако покачивает, с удивлением обнаружил я. Легко сказать: «приблизиться, не шевелясь»! Какие-нибудь перильца бы не помешали. А этот свет в лицо! Черт бы побрал пришельцев с их идиотскими требованиями! И голоса в голове – шизофренику на зависть. И бормочут, и бормочут…
Пожалуй, я был несправедлив к своему предшественнику. Неизвестно, как сам я сейчас смотрюсь со стороны. Действительно же неудобно! Вместо того, чтобы проникаться важностью момента и размышлять об ответственности перед человечеством, думаешь, как бы не свалиться с платформы и не ослепнуть от первого луча солнца. А ведь паренек еще и твердил про себя безумные стихи, чтобы не забыть от волнения. Вот бедолага! Сам-то я в текст, заново отредактированный «лингвистами из числа неудавшихся поэтов», даже не заглянул. Не к чему. Если интуиция меня не подводит – не подвела же с железным цветком! – стихи нам больше не понадобятся. Интуиция и импровизация – вот два конька, на которых я собираюсь выехать сегодня. Хотя первое требование я все-таки выучил наизусть. Полночи оттачивал формулировку и даже перед зеркалом прорепетировал, когда брился. Вот оно: «Никаких больше стихов. Прилетели на Землю – извольте выражаться по-человечески!»
И все же, когда до «гайки» оставалось метров пять, тщеславие назойливым паучком проникло в мозг. Тридцать шесть камер, подумал я и невольно приосанился, даже улыбнулся навстречу солнцу. Вадим Борисович, благородный рыцарь, спаситель человечества. Серебристый рычаг лег в руку, как древко копья, и овальная крышка люка откинулась, точно замковый мост.
В проходе показалась большая трапециевидная голова.
Никаких больше стихов! – напомнил я себе и кашлянул в кулак.
Я все еще прочищал горло, когда люк с оглушительным лязгом захлопнулся.
«Как же так! – в едином порыве возопят спустя пару часов неудавшиеся лингвисты из числа никаких поэтов. – Ведь вот же оно, буквально в первой строке! Просто никто не придал значения. Просто с предыдущим контактером все получилось само собой. Просто…»
Аркадий Петрович начнет меня успокаивать, Герасим станет биться головой о мягкую брезентовую стену, а я буду твердить, как заведенный: «меньший иль равный, меньший иль равный…»
Оказывается, рост переговорщика не должен превышать роста… вернее, длины этой ракообразной мокрицы.
Кто бы мог подумать!
То есть я хотел сказать…
Твою мать!
– Вы пожалеете. Я же забуду про жалость! – скорчив злобную рожу, повторил Герасим. Повторил, наверное, в сотый раз, хотя фраза и без того витала в воздухе. – Как думаете, это очень серьезно или нас просто «отодвинут» куда-нибудь за орбиту Плутона? – И, не дождавшись ответа, пропел героическим голосом: – На полюс, на полюс, на по-олюс! Или сразу на Марс махнуть?
Аркадий Петрович вздохнул.
– Одно успокаивает. Так или иначе, завтра наши мучения закончатся.
– Лучше уж так, чем иначе, – буркнул я.
– Давайте снова маленького попробуем, – сказал Герка. – От него по крайней мере этот руконогий не шарахается, как от Вадьки. Нет, вы видели, а?
Мы, разумеется, видели, и не раз, и оттого промолчали.
– Это же никаких физиогномистов не надо. Лапки передние подогнулись, с лица позеленел и это… вокруг рта – зашевелилось. Борода, в общем.
– Вот балада? – пробормотал я, задумчиво почесав под носом.
– Что? – Герасим настороженно покосился на меня. Должно быть, что-то в моем взгляде натолкнуло его на новую мысль. – Или, может, по психбольницам пошарим? Подберем какого-нибудь Гомера малорослого. А еще, я слышал, бывают эти… педанты параноидальные. Вот кто решил бы все наши проблемы!
Я медленно поднял на него глаза.
– Ты пошутил?
– Ну, типа.
– А я серьезно. Дай телефон. Быстро дай мне телефон.
– Вы что-то придумали, Вадим? – с надеждой спросил профессор.
– Не знаю. Может быть. Правда, меня за это убьют.
– Так нас всех вроде завтра… – хмыкнул Герка.
– Когда всех – не так обидно, – сказал я. – Все, тихо! Аленка, не спишь? Вот умница. Слушай, тут такое дело… Ты только сразу не начинай ругаться…
Последующие двенадцать часов были наполнены событиями под завязку. Обо всех этих заботах, волнениях, угрозах, нервных срывах и бестолковой суете можно написать целую монографию. Чего стоит, к примеру, одна только фраза: «В противном случае я снимаю с себя обязанности координатора проекта». Но лучше уж я снова воспользуюсь хитроумным кинематографическим приемчиком.
Итак…
А следом за ним еще восемь.
– Ты все запомнил? – спрашиваю я, сидя на корточках перед маленьким контактером.
– Ага.
– Точно?
– Ага.
– Но смотри, не раньше, чем вы окажетесь в беседке. И не вздумай снова вынуть наушник!
– Ага, ага.
Видно, что ему не терпится запрыгнуть на единственную в своем роде летающую платформу.
– Ну давай, – вздыхаю я, тем более что зануда Герка уже объявил тридцатисекундную готовность.
Платформа даже не вздрагивает. И маленький контактер совсем не щурится от яркого света. «Я тоже когда-то так умел, – приходит воспоминание. – Не мигая, смотреть на солнце».
Люк распахивается. Пришелец уже стоит на пороге. Ждет.
– Дай луку! – требует маленький контактер, а когда одна из сорока восьми конечностей тянется к нему, возмущенно добавляет: – Не та лука!
Досадное недоразумение, повторяющееся изо дня в день, устранено, после чего парочка, рука об руку, спускается с платформы.
– Тепель покатай меня! – говорит человек пришельцу и, не дожидаясь разрешения, забирается на широкую гладкую спину. – Ну ты куда? Не в ту столону! Ох, нитего не помнит!
Под громкое сетование «Эй, ты тего еле-еле плетешься?» парочка приближается к беседке, дважды объезжает ее по кругу, сначала – по часовой стрелке, потом – против, и наконец скрывается внутри.
При этом и голубые глазища человека, и стекловидные отростки пришельца светятся одинаковым восторгом.
Они появляются обратно через сорок пять минут: на большее у землянина не хватает усидчивости. Минут пять выписывают причудливые петли и зигзаги вокруг беседки, потом пришелец возвращается на корабль, а землянин бежит прямиком ко мне. Он говорит: «На, пап!» и «Влоде нитего не пелепутал» и протягивает очередной исписанный листок, а я бегло просматриваю текст и улыбаюсь. Пришелец действительно мастерски владеет письменной речью, но слишком уж буквально воспринимает устную. Но это ничего, где не справляются логопеды, помогут корректоры, ведь, я надеюсь, наш сорокавосьминогий друг не обидится, если мы слегка отредактируем записанный под диктовку текст столь важной для всего человечества «Деклалации о намелениях».