«Графу Трастамарскому, — пишет он, — которого поддерживала Франция и ее кондотьер Геклен, доверили добиться от папы, двор которого находился в Авиньоне, а интересы были тесно связаны с интересами Карла Пятого, отлучения от Церкви брата Карла — Дона Педро, законного короля Кастилии, торжественно объявленного варваром и безбожником. Именно таковы были слова в приговоре, а самое странное, что повод для этого заключался в том, что у короля были любовницы, причина для анафемы столь заурядная, как и любовные приключения у всех отлученных и отлучающих. Оружие папы было тогда еще более опасно, чем сейчас… и феодальные сеньоры платили за него дорогую цену. Отвратительное образование, которое получали люди самых разных положений, делало из них свирепых дикарей, которых фанатизм бросал в бой против правительств. Самые бесчеловечные грабители приобретали репутацию святых, когда, умирая, они рядились в одежды проповедников или миноритов… Граф Трастамарский вернулся в Испанию с папской буллой в одной руке и со шпагой в другой… он должен был заколоть ударом кинжала своего брата короля, которого безоружным стерегли в шатре Геклена.»
«Не нужно удивляться, что историки приняли сторону победителя против побежденного. Те, кто создавал историю во Франции и Испании, были совсем не Тацитами, и такова уж слабость слишком многих людей пера, что низость их была не большей, чем низость придворных удачливого и преступного принца, но куда более длительной….
«…Почему дону Педро, законному правителю Кастилии, присвоили имя Жестокий, которое следовало бы дать графу Трастамарскому, убийце и узурпатору?»
«…У нас уже есть испанская трагикомедия, в которой Педро всегда называется Другом Правосудия, то есть тем именем, которое дал ему Филипп II».
Эта длинная цитата свидетельствует о том, что, решив написать «Дона Педро», Вольтер не просто поддался привлекательности драматической истории с любовной интригой. Под его грозным пером легенда о короле Педро, созданная его испанскими предшественниками, и идея, которую подал ему безвестный Белуа, стали не театральным средством, а политической целью.
Решающее значение, которое писатель с известностью Вольтера оказал для реабилитации Педро Жестокого, и роль, которую сыграет его версия в некоторых критических работах XIX века, как французских, так и испанских, говорят о необходимости более пристального анализа его труда. Мы сосредоточимся на двух основных моментах: на исторической ценности работы Вольтера и на ее последствиях.
Ошибки, неточности, анахронизмы, которыми изобилует «Дон Педро», тем более вызывают удивление, так как Вольтер — историк, а его трагедии, как правило, отнюдь не грешат этими недостатками. На это, конечно, можно возразить тем, что хроника Айялы будет опубликована только в 1780 году, то есть два года спустя после смерти великого просветителя. И Вольтер, вероятно, довольствовался сомнительным исследованием кандидата наук Дель Посо, объемная диссертация которого, опубликованная незадолго до этого, претендовала на то, что она основывалась на рукописи Айялы и по-своему ее истолковывала. А как же Марианна, Сурита, Фруассар? Возможно ли, что историк Вольтер не знал их трудов?..
Как бы то ни было, но нельзя так грубо извращать простые общеизвестные истины, как это было сделано в «Доне Педро». Мы приведем всего несколько примеров. Граф Трастамарский — гость своего брата, сцена происходит во дворце Толедо, в тот же самый день, что и битва при Монтьеле, а развязка сюжета происходит перед городскими воротами. Однако король и граф не встречались уже шесть лет; Монтьель находится в ста двадцати километрах от Толедо; Педро за несколько недель до своей смерти находится в Кармона, рядом с Севильей, а не в Толедо.
Что касается драмы при Монтьеле, ее описание, данное выдуманным персонажем Мендосом, — это самая удивительная фантазия, которую только можно придумать, естественно прославляющая короля Педро:
Чтобы окончательно обвинить убийцу и прославить благородную жертву, Вольтер показывает нам, как дю Геклен проклинает графа Трастамарского:
Невозможно собрать столько неточностей в таком малом количестве слов, и никто из испанских защитников Педро Жестокого не додумался так смело развить легенду.
Естественно, в финальной сцене король Педро предстанет у Вольтера невинной жертвой клеветы одних и хитрости других. Если он иногда и поддавался вспыльчивости, то не по своей вине, а по вине врагов, любовниц, даже родного отца.
Для того, кто читал биографию короля Педро, пусть даже написанную расположенным к нему человеком, подобная ложь просто смешна.
Но почему Вольтер до такой степени искажает и приукрашивает портрет своего героя? Что это — непонятная неинформированность? Или он сознательно искажал историю ради заранее продуманного плана? В пьесе есть любопытная деталь, которая поможет нам отвергнуть первое предположение, а дальнейшие цитаты подтвердят второе. Единственный вымышленный персонаж трагедии доказывает, на наш взгляд, что Вольтер, верный своей привычке, очень хорошо изучил предмет и восхвалял короля Педро, лишь преследуя определенные цели.