Всласть задолбав зампотыла, командир роты заносит ботинок над порогом и замирает, пригвожденный к бетонному полу ледяным взглядом комбата, вышедшего на шум выкурить сигарету и, возможно, попить кофе по случаю того, что уже прошло целых полдня, а в батальоне еще ничего не случилось. Усталый взгляд комбата обежит молодцеватую подтянутую фигуру директора роты, остановится на трехдневной (полумесячной) небритости, пятнах на штанах, слипшихся волосах на лбу, комбат вкусно закурит сигарету, выдохнет дым и скажет: «Ну что у вас там? Все нормально?»
Комбат стоял в коридоре и спокойно смотрел на нас. Вася был впереди, я расстегнул рюкзак, вытянул замацанный лист бумаги с принтерным текстом и сунул ротному в руку. Вася кашлянул, зачем-то встряхнул эту бумажку и протянул комбату.
— Что это? — комбат неторопливо взял листик, прищурился, пробежал глазами строчки текста, вздохнул и посмотрел на нас долгим взглядом. — Бля. Вася, — сказал комбат.
— Мы такое пропустить не можем, — твердо сказал командир роты.
Я на всякий случай кивнул.
— Идем на улицу. — Комбат развернулся и пошел в сторону бокового выхода, держа бумажку на отлете. — Сколько хоть человек?
— Девять, — быстро ответил ротный.
— Много, — буркнул комбат и толкнул дверь. В глаза щедро плеснуло солнцем июня.
— Тогда семь, — тут же ответил Вася.
Я опять молча кивнул, мы этот вариант обсуждали.
— Много, — опять сказал комбат и шагнул, пригнув голову, под полог палатки.
— Два на птур, два на спг, два на квадрики и медик. Как раз семеро. — У нас были заготовлены ответы.
— Много, — в третий раз сказал комбат и опять посмотрел в бумажку.
Бумажка лениво трепыхалась на ветерке. Появившийся изза угла военный увидел комбата и резко изменил направление движения, исчезнув туда, откуда вышел, в мгновение ока.
— Откуда узнали-то?
— Ходят слухи, — ненатурально пожал плечами Вася и достал сигарету, — це ж армия…
— Мда… Ладно, — проворчал комбат, аккуратно свернул рапорт и вернул его Васе, — я подумаю.
— Когда позвонить? — Вася был настойчив.
— Мммм… завтра набери. Ближе к двенадцати… нет. К двум. Кто у тебя на квадрике?
— Я и Президент, — ответил командир. — В смысле сержант…
— Та знаю я Президента, — махнул рукой комбат, — медиком Мартин?
— Угу, — улыбнулся Вася и кивнул в мою сторону. — От него хрен отмажешься. Плешь проест.
— Проем-проем, — закивал я, — и Васе проем, и вам, СанСаныч, проем, и вообще, хрен вы меня оставите.
— Птур и спг отказать. У Алмаза свои спецы есть. Медик, два на квадрокоптер и водителя возьми. И достаточно. Завтра позвонишь. Все, давай, не доставай, пока я не передумал, — комбат выкинул окурок и протянул руку.
— Поняв-прыйняв-запысав, — тут же оттарабанил Вася, мы попрощались с комбатом и быстро, пока он действительно не передумал, нырнули в раскаленную машину.
— Давай, заводи бегом, и валим отсюда. — Вася аж подпрыгивал на сиденье.
Я поднял с пола зажигалку, сунул ее в нагрудный карман и нажал на кнопку. Затарахтел стартер, машина рыкнула, задрожала, выпустив клуб черного дыма в пыльный донбасский воздух, и я с третьего раза поймал заднюю.
— Механ… Васюма брать? Шо думаешь? — ротный уже прикидывал «сили та засоби».
— Думаю, что мы с тобой — два дебила. — Я сдал назад, со скрипом вывернул руль и рванул к шлагбауму, привычно гадая, успеет наряд его поднять или нет? Успел.
— Почему? — Вася с интересом посмотрел на меня.
— Потому что только мы можем радоваться тому, что комбат возьмет нас на маленькую победоносную войну. Вася, подумай сам. Три дня копать позиции, ночами, под самым носом у сепаров. За пару недель до вывода батальона в тыл. И вообще — это задача не наша, а третьей роты. Тебе регалий мало? Нас могут убить, Николаич. И не только нас. А мы радуемся. Мы точно — дебилы.
— Ага. Круто, скажи? — промурчал Вася и улыбнулся. — В магазин заедешь. К Лине. Сигарет пацанам треба взять.
— Усе, Николаич. Трындец тебе. Спекся, курчавенький, ща тебя разорвут на запчасти. — Я лыбился со страшной силой и перехватывал из руки в руку горячую чашку.
В чашке плескалось две ложки заварного кофе из красной пачки «Львівська», кубиков пять сахара и едва закипевший кипяток. Чашка была норм — она была со мной с первого дня в армии, здоровая, грамм на шестьсот, с раскладными ручками. Я в ней кофе заваривал, поэтому стенки ее были покрыты явно видимым налетом тысяч и тысяч выпитых филижанок за тысячу лет в атэо, то есть, примерно за восемь месяцев.