Звон горлышка бутылки о краешек бокала совсем не похож на металлический щелчок станины. Куртка грязно-зеленая — ну совсем не пальто, да? Даже минуты имеют разную цену. А люди остались такими же.
Или не такими?
Шумит в голове. Выворачивает руль Санчо. Качается на поворотах лежащий сзади ДШКМ.
В десяти километрах северо-восточнее два десятка маленьких людей, гордо называющие себя второй «эльфийской» ротой, остервенело копают позиции, вбивая себя уже трое суток в раскисающий террикон, и готовятся принять бой. Два АГСа, один СПГ, один ДШКМ и пять ракет на птур. Девятнадцать «мух», три РПГ-7, одна СВД. Двадцать человек. Две БМП-2, на одной не работает прицел. БЧС складывается из живых, оружия, техники, надежды и ожидания. Ожидание не убивает — мы так привыкли ждать, что, по-моему, уже сами над собой смеемся.
А если действительно попрут? Я своих идиотов знаю, они назад не пойдут, и не потому, что суперсмелые и отчаянно храбрые, мы обычные, а потому, что сзади — поле, а в поле их в спину перебьют, и они это знают. И самое смешное — что «дашка», которую я сейчас везу, как и бэка, и даже две дефицитные ракеты 9М113 ни черта не решат в этом бою, как и мы с Санчо. Но нам почему-то очень нужно успеть.
Десять минут.
Да-вай.
И знаете, в те минуты, когда удается добраться до телефона и сформировать образы, мысли, эмоции, постоянно бурлящие внутри, на описание того, что просходит, на такой, знаете, хронометраж происходящего уже нет времени. А жаль. Оно ведь забудется, все это — и короткие тяжелые ночи, и взрывы в отдалении, и марши на ломающихся машинах, и разговоры обо всем под кофе с корицей, и вот это вот: «Зеленка, внимание, вопы — тяжеляк к бою, быть готовыми открыть огонь», и слова Мастера, спокойные и одновременно напряженные: «Вижу две фигуры в теплак, двигаются к нам», и Танцор:
— Дальность?
— Достану.
А тогда, вот так отпечатывается в памяти (ой, а забуду ли я это?) стоящий в дерьмовом бронике коммандер буднично и даже как-то равнодушно: «Да-вай». Только пальцы на рации немного сжимаются. Гибкий штырь антенны качается в стылом промозглом воздухе, кончиком выписываю чью-то… чьюто смерть? Нет.
— Перелет.
— Мастер, еще две.
Тишина. В этот момент молчит все. Я сам задерживаю дыхание, звуки исчазают, мир вокруг нас, такой дурацкий и такой родной, замер. Все ждут. Тишинааа….
Бах. Бах.
— Мастер?
— Мы попали, Танцор. Оба лежат.
Замирает антенна. Всё, истории жизни заполнены, поставлены финальные точки. Подпись не нужна, да?
Запомню ли я это? Буду ли смеяться, вспоминая, как ставили трубы на буржуйку «Слава Украине», как кричали в машине утром, пролетая села: «Это Ботсвана, детка!», как строили офис в блиндаже, как ели горячие и такие вкусные чебуреки на выезде из Волновахи, как нервничали, не спали, говорили, орали, шептали и валились с ног?
Эта хроника — ее ведь нет, правильно? Это ведь просто образы, зарисовки черной ручкой на потрепанной бумаге, это вечный ветер через дырки в палатке, это дыхание спящих уставших людей, возле каждого из которых лежит рядом старый автомат, ломающаяся разваливающаяся техника, только при великом оптимизме называемая автомобильной, это трэш и война, постоянная грязь, мокрые ноги, низкие потолки блиндажей, дымящие немилосердно буржуйки, садящиеся волонтерские рации, это дождь и иногда снег. Это те секунды, когда принимаешь решение за себя и вон за тех парней, это постоянный крик.
— У меня, блядь, в роте некомплект шестьдесят процентов!
— И у нас.
— А где у вас?
— Где, где… в стране! В стране, блядь, у нас некомплект! Хер его знает, куда про.бались еще тридцать тысяч мужиков! Хроники не получаются. Есть только это — пальцы, буквы, ужасные фотки, в голове стучит «не забыть, не забыть, не забыть…» и провалы в сон.
А сон… сон это так же сумбурно, как и эти тексты. Так же мало, тепло и о нас.
Задувает ветер через дверь в палатке, кутаешься в спальник, не можешь вынырнуть из сна толком, и знаете — иногда кажется, что именно сейчас кто-то с той, трехцветной стороны скажет в свою рацию: