2А42 делает первую пару. Я потом, когда увижу, как с воздуха выглядят выстрелы бэхи-двоечки, поражусь тому, как они похожи на стрельбу из бластеров в «Звездных войнах».
«Лево сто ближе двести» — всплывает окошко мессенджера в фейсбуке.
— Лево сто ближе двести! — говорю я в рацию.
— Принял, — откликается ротный. — Смотри дальше.
Бах-бах. «Лево еще пятьдесят ближе сто» — опять мигает иконка. Война через фейсбук.
— Лево еще пятьдесят, ближе сто!
— Принял!
На камне возле дверей кунга сидит Президент, курит свои красные «Прилуки» и наблюдает за этими нанотехнологиями. Стреляет пушка. Мигает иконка. Шипит рация. Через десять минут Викинг находит аккум и связывается напрямую с Танцором. Я вдруг понимаю, что выпал из процесса, вздыхаю, открываю валяющуюся на полке «відомість видачі боєприпасів» и начинаю ее заполнять. Президент докуривает вторую и залезает в кунг, мы начинаем расписывать виды боеприпасов и выдачу их військовослужбовцям. А что? Когда-то же надо и этим заниматься.
— О, — говорю я, — в январе пятнадцатого года вторая рота получила пятьсот ОФЗ (осколочно-фугасных) и пятьсот БТ (бронебойно-трассирующих) патронов. Их же надо списать.
— Снарядів, — поправляет Серёга, — два-а-сорок-два, це ніх.я собі пушка, а не кулемет. Недолік, вчи матчасть.
— Поговори мне еще тут. Если ты такой умный — на, сам веди всю документацию в роте.
— Нє, нє, я мобілізований довбойоб, шо ви от мене хочете, — привычно съезжает Серега. — Так, а куда ми їх?
— Так вот на сегодня и спишем. Давай по двести пятьдесят того и того.
— Норм. А чого ты карандашом вписуєш?
— Учетные ведомости, о мой недалекий соратник, всегда заполняются карандашом, пока месяц не закончился, — делаю я умное лицо, — учись, пока я жив.
— Це ненадовго, — парирует Серега.
Опять грохочут выстрелы бэхи. Я стираю с грязноватого листика цифру «250» и, немного поразмыслив, вместо нее вписываю в клеточку одной из бесчисленных ведомостей «350». Гулять так гулять.
… Спустя пять минут.
Мы с Серегой пешком спускаемся ниже по дороге. Бэха перестала стрелять, бледный, надышавшийся газов наводчик, хватает ртом перемешанный с пороховыми газами воздух.
— Танцоооор! — кричу я снизу. — Чуешь… Ты на штаб долаживал… докладАл?
— Еще нет, — отвечает Вася с бэхи.
— Треба доложить, бо будут бурчать! — опять кричу я. Вася машет рукой, оборачивается к Юре Музыканту и что-то говорит. Юра кивает, Вася спрыгивает с брони, и «двести шестьдесят первая», лихо развернувшись, летит обратно в капонир.
— Николаиииич… Ты эта… Эспешку-то разобрал? — мы идем втроем по дороге. Идиоты, конечно, но по нам не стреляют.
— Разобрал. На шмаття. Все хорошо получилось, Викинг — красава.
— Ну, тогда в этом месяце больше не воюем.
— Схера ли, мой друг? Может, и войну приостановим?
— Потому что гладиолус, — я останавливаюсь и внимательно смотрю на Васю. — Командир, ты по нашим документам раздачи бэка сегодня так настрелял, что мы по ОФЗ в минус ушли.
Вася с Серегой пару секунд молчат, и потом всех прорывает на смех. Даже на ржач. Мы бредем по дороге вверх, в сизом дизельном выхлопе, три темные фигурки на терриконе, дорога поднимается в закат, следы гусениц заполняются талой водой и валится за флаг блеклое весеннее солнце.
Вечер.
— Интересно, а сегодня Нона приедет?
— А хер его знааает…
«Хер его знает» — универсальный военный ответ на абсолютно все вопросы. Даже на самые риторические.
Закаты безумно красивы, да еще и весной — ах и ох, чахлые растения террикона насквозь пронизаны бледными, слабыми лучами. Все-таки весна на Донбассе — безумное время, и если сесть на камень, сметя с него мокрый снег, то на верхушке одного из каменистых ярусов ты увидишь дерево-без-листьев на фоне гаснущего неглубокого неба. Загораются застывшие капли звезд, как будто даже видно это — темнеет, теряется цвет неба, оно все глубже и глубже, и в конце остаются только эти звезды и огонек сигареты. Свет сразу становится чемто специально-ценным, и ты промаргиваешься постоянно и сидишь, не желая двинуться, пока яркий, почти белый цветок выстрела не сорвет эту глубину с перекрестка под Докучаевском.
Это начинает работать «Нона». И такой привычный свист. И ты думаешь — можно ли сейчас попытаться хоть попугать их корректировщиков, мы не можем ничем ее достать, или уже слишком темно, и пока ты думаешь, что делать, держа в руках две радиостанции, покоцанный баофенг и садящуюся моторолу, ты слышишь гром.