4. Бій закінчився близько 19 год., особовий склад, зброя та техніка в порядку, втрати майна уточнюються.
Перевод: Крайний взрыв был в тридцати метрах от крайнего блиндажа и в пятнадцати от «Центрального». Караульный все это время торчал на посту и втыкал на войну, а от попыток затащить его в окоп отбивался и кричал: «Вам неинтересно, а я хочу увидеть, как в кунг граната попадет!» После разрыва караульный упал. Я в этот момент сидел возле кунга, перешнуровывал берцы и думал, что надо на рации поменять батарейку. Когда караульный поднялся и рванул наконец-то в окоп, я выдохнул, забежал все-таки в блиндаж, сообщил по рации коммандеру, что у нас все хорошо, потом вспомнил, что в палатке был Вова, и мы вместе с караульным пошли его искать. Слава Богу — в палатке его не было. Караульный получил свой очередной день рождения, а я пошел, набрал картошки и сел ее чистить, потому что кушать захотелось. Пришел злой коммандер, увидел картошку, резко подобрел и отправился за тушняком.
… Через два часа.
— Мартииин.
— А.
— Нарисовал «зошит спостереження»?
— Конечно! — Я гордо показываю коммандеру тетрадку. Она вся как-то растрепана, раздергана, залита кофе, и крайняя запись в ней от одиннадцатого декабря.
— Что это? — спрашивает Вася, на всякий случай, пряча руки за спину, чтобы невзначай не коснуться этого убожества.
— Это я специально для проверяющих приготовил.
— Ну вот бля.
— Танцор. Ну, какого хера? Ну, какого, блядь, хера?! Мобилизацию зачем проводили, чтоб генералы в солдатиков поигрались? Какого хуя, блядь?! Надо воевать — не вопрос, мобилизация, все дела. Надо бумажки рисовать — пусть рисуют те, кому нравится служить в такой бумажной армии. Пусть сидят, рисуют бумажки, я не за это деньги получаю.
— Как же не за это? Это тоже служба, и бабло тебе за нее платят.
— Да? А я думал, за то, что я живу на передке, что люди наши уже наполовину заболевшие, что блиндажи копаются вручную, потому что колупатор ссыт теплым, потому что никто и ни хера не дал для постройки ВОПа. Ни одной скобы. Ни одного бревна. Ни одной доски. Ни одного метра долбаного кабеля. Нихуя. Всё — или волонтеры, или за свои.
— Гвозди дали.
— О, да. Целый килограмм соток сильно нам помог. Нахуй, нахуй, блядь, всю эту хуету. Хотят приехать? Пусть приедут. Хотят проверять? Пусть проверяют. Но со мной им лучше не встречаться, этим полканам.
— Мартин. Попустись.
— В жопу. В жопу эти бумажки, и эти проверки тоже. Хотя… Знаешь? Они не приедут. Потому что тут мины падают. Они не приедут, они зассут, вот увидишь.
— У тебя крышу сорвало.
— Да, брат. У меня сорвало крышу. У нас недовыкопаны блиндажи, люди спят в палатке. У нас двадцать два человека на два километра, где две, сука, две сепарские позиции! У нас четверых вот прямо сейчас надо лечить, и не в долбанном медпункте, а в нормальной больнице. Идут они нахер, блядь, все подряд, вместе со всеми ихними штабами, понял? Лучше им не приезжать совсем. Они без нас — никто, они — ноль, без солдата полковник нахуй не нужен. А вот без полковников мы тут были, стоим и будем стоять, пока нас не поменяют. Нахуй все пошли. На-хуй.
Я тяжело дышу, пот стекает по лбу. Это нормально, это обычная военная истерика. Вася скрывается в кунге, потом появляется с бутылкой в руках. Я хватаю, выдираю пробку и запрокидываю голову. Коньяк безвкусно-обжигающим потоком мчится по пищеводу.
— Попустило? — спрашивает Вася.
— Ухх… Ага, — мотаю головой я и еще раз прикладываюсь к бутылке. — Фуууух. Всё. Нормально.
— Тогда слушай сюда. Хватай квадрик и лети на амонсклады, глянь, кажется, они эспешку в поле восстанавливают. Если так и есть, с СПГ накидаем туда.