— Держи зажигалку. Чуеш… Может, тебя к бабке какой, а? Отшепчет там, яйцом выкатает…
— Ты о чем?
— Та за.бал ты зажигалки терять, — я всерьез подумываю привязать ему две зажигалки к петельке, а веревочки пропустить в рукава. Как мама в детстве варежки привязывала. А что, хорошая идея.
— Так, вали уже в Новотроицкое и привези пожрать что-нибудь. Вон уже пацаны идут. Машина внизу, кстати, я вчера не заезжал, бо стреляли.
— А, ну норм, пешком сойдем. Так ты серьезно с растяжками решил?
— Ага. Зара с Яриком и Ваханычем пойдем.
— Бгггг. Сколько нужно солдат, чтобы поставить растяжку? Правильный ответ…
— Вали, блин, задолбал вже петросянить.
— Доброй охоты, Каа, — я говорю и величественно машу ладонью в вязком воздухе. — Бойся красных собак и огненного цветка.
Сегодня у нас закупка на минимум половину недели, бо дали зарплату и много заказов, поэтому Шматко тянет тачку.
Обычную строительную тачку, на одном полуспущенном колесе, с темно-зелеными ручками. Нелепую, абсолютно гражданскую. Когда мы вернемся и оставим машину внизу, недалеко от «Кишлака», там, где ночевали в первый день, то все купленное покидаем в тачку и, меняясь, попрём наверх. Интересно, кстати. В телесюжетах не увидишь ни тачек, ни кастрюль, ни бесконечных бутылок с дешевым энергетиком — там сплошь автоматы, пулеметы и показушная беготня по траншеям, которые телевизионщики упорно называют «окопами». И унылые сводки пресс-центра, в которые не попадает минимум половина всего и где мы всегда выглядим терпилами. «Наші воїни у відповідь вогню не відкривали». Ну да, конечно.
Вниз, вниз, да побыстрее, спускаясь по двум сторонам дороги, чтобы, если что — нырнуть между камнями и там переждать. Тропинки натоптаны нарядом, узкие и кривые.
О, накаркал. От дачного массива Докучаевска по нам начинает работать ЗУ-23–2. «Зушка» — это плохо, но с прицелом у нее явно что-то не то: уже который раз ОЗТ пролетают метров на десять выше, чем нужно. Лежим в камнях, я ударился коленом и теперь молча злюсь, Ляшко со всего маху приложился боком о чахлое деревце и громко матерится. Иногда его маты заглушают выстрелы. Работают обе наши «дашки», пытаясь нащупать сепарский «Камаз», на котором эта самая «зушка» установлена. Они свой «Камаз» так хорошо прячут, что за все наши облеты на квадриках нам так и не удалось его обнаружить.
Посреди дороги валяется тачка. Шматко чертыхается, тяжело подымается на ноги, опираясь о колени, аккуратно прислоняет свое «АК-весло» к громадной глыбе и неторопливо идет на дорогу. Подхватывает тачку и, так же спокойно развернувшись, катит ее к нам. Я даже не пытаюсь ругаться или командовать, в моем мире сейчас это нормально. Ничего опасного, все ведь выше летит. Покурю пока, наверное. Зушка переносит огонь на «Кишлак» и через минуту затыкается. Все, можно спускаться дальше.
— Мартииин… Чуешь… А ти моєму синку бабло перекинеш? — спрашивает Шматко.
Вот поэтому я никогда не снимаю деньги в банкомате — мне это просто не нужно. При зарплате половина роты забирает со счетов все деньги, а потом отдает наличность мне, а я перевожу женам-матерям-детям. Это началось зимой: кто-то из наших переводил деньги в Приватбанке по телефону, произошла какая-то ошибка, ну и несколько тысяч «зависло». Общим решением второй мотопехотной роты Приватбанк был признан неблагонадежным, а Мартин — благонадежным. Хотя деньги я перевожу через приложение Привата, но пацанов это почему-то не смущает.
Шматко переводит почти пять тысяч сыну и почти пять тысяч жене, себе оставляя «на прокорм» ровно тысячу двести. Зарплата старшего солдата, по штатке пулеметчика — меньше семи тысяч, невзирая на все красивые заявления высоких чинов про «минимум семь с половиной». И так переводит каждый месяц. Номера карт его сына и его жены даже записаны у меня в телефоне.
День.
Не знаю, почему именно сегодня. Может, потому что потеплело. Может, выходные… А какой сегодня день недели, кстати? Черт его знает.
Пока пацаны снимают зарплату в банкомате, я стою и смотрю на какое-то невообразимое количество детей, мотающихся по главной площади Новотроицкого. Разноцветные куртки, самые маленькие крепко держатся за руки мам, а те, что постарше, летают друг за другом, разгоряченные, все время чтото кричащие, пытающиеся постоянно сдернуть мешающие шапки. Этот гомон поначалу оглушает — я отвык от звонких голосов детей.