— Быстрее, мля!.. — та никого тут подгонять не надо, хватаюсь руками за лапы станка, пытаясь удержать его на месте, Талисман загоняет новый выстрел, лишь бы контактная группа не заглючила и оба контакта опустились, хлопок, пальцы на верньер по дальности, по фронту я точно не промазал. Далекий «бах».
— … Перекинув сотку, бля, давай ближче і правіше трохи, на п’ятдесят, — голос Сайгона все так же спокоен, только говорит слишком быстро.
Ну, с Богом, СПГ — зброя неточная, по своим бы не попасть, но тут уж как повезет, ага, им там на месте видней.
— … тввввою мать, Мартин! — коммандер нарисовывается рядом, затыкает уши, ббббах — я поворачиваюсь, опять вжимая в ухо телефон, он быстро, пока летит граната, наклоняется. — Ну, шо там у них?
Я пожимаю плечами. Ну шо за дебильный вопрос. Я шо, знаю? Ща спрошу.
— Оце вже заєбісь! Насипай, насипай ровненько отутой! Хуярь на всі гроші! — в голосе Сайгона там, в двух километрах восточнее меня, прорезается эмоция. И только сейчас я слышу, что не я один стреляю — там, на том конце трубки, валит стрелкотня. Отодвигаюсь от СПГ, к прицелу плюхается Шматко, отталкивая меня плечом, аккуратно обнимает теплый гранатомет и тут же начинает орать на Талисмана, который слишком резко захлопывает крышку.
— Сайгон! Таксі треба? — пытаюсь не кричать в трубку, там у них сейчас войнушка, и цифровой мостик, соединивший пехоту и разведку, кажется чем-то зыбко-правильным, совершенно нематериальным и безумно необходимым. Долгое молчание. Дыхание, выстрелы, щелчки, снова выстрелы.
— … Давай. Нє помєшаєт. На лівий угол посадки давай, — краткий ответ на сбитом дыхании.
— Птур?
— Нєма в ніх птура. Вже нэма. — И связь прерывается.
Я разворачиваюсь, подхватываю из-за спины автык и натыкаюсь на взгляд коммандера. Ну, оно и понятно. Сам бы так поступил, епт. И доказывать не надо ничего — только время потеряем. Эх. Остаюсь, короче.
— Левый край. Работайте по третьему — я по четвертому буду накидывать на все деньги. Я на рации, телефон мой возьми, последний принятый… — Я протягиваю ему грязный китайский смартфон. Выхлоп почти в лицо — подлетает бэха, и на ней — люди, и у людей — яркие, горящие, совершенно сумасшедшие глаза. Абсолютное счастье, невероятный страх, дикий адреналин — и снова абсолютное счастье.
— Медрюкзак мой возьмите, недоліки! — кричу я вслед и вдруг вижу мой рюкзак навьюченным на Федю, Федя сидит на башенке и щурится, и бэха идет по полю, оооой…
Ах, как она шла. Гладко, плавно, как ладонь твоя скользит по чистой коже любимой женщины, зажигая оранжевые всполохи в темноте прохладной постели, как теплые подушечки пальцев в полете касаются мурашек и легко, едва слышно, на полувздохе скользят дальше, поднимаясь и опускаясь по изгибам расслабленного тела, оставляя за собой легкую серебристую дорожку смеси нежного желания, чистой грубой страсти и сумасшедшей жажды жить. Бэха шла на восток, я оставался позади, пальцы шарили по карманам в поисках сигарет, да вот же пачка, возле ноги валяется, неожиданно заболело колено, Талисман заряжает гранатомет, далекая уже бэха вильнула, ее пушка довернула чуть вправо и неожиданно рявкнула, выпуская огэ-пятнадцатую в это небо, избиваемое уже полтора года, но все такое же. Мое.
… Километр мы протопали относительно свободно. Танцор сориентировал по позициям абизян, и в этом месте у них было «всё плохо».
По большому счёту первую посадку можно было бы забрать с лёту, но тактических преимуществ это не давало, а любой опорник там был обречен на бесконечные обстрелы. Тупо сидеть и крепиться? Бéспонту, кароче.