— Расскажи мне об этом, — сказал Майк, но не дотронулся до нее. Не дотронулся и тогда, когда Констанс не выдержала и заплакала.
— Нечего рассказывать, — сказала она. — Я никогда в жизни не была замужем. Вот и все. Эллисон — незаконнорожденный ребенок, и с самого ее рождения я делала все, чтобы скрыть это. Когда она родилась, мы с мамой исправили ее свидетельство о рождении, так чтобы никто никогда не догадался. Эллисон на целый год старше, чем думает. Я делала все, чтобы защитить ее, но у нее нет отца, и тут я ничего не могу изменить.
— Благородные слова о защите своего ребенка — полная туфта, — грубо сказал Майк. — Ты защищала себя, а не ее. Что касается фактов, — должна ли ты была обрушивать на нее правду так, как ты это сделала, а? В свое время я сталкивался с жестокостью, Констанс. Я видел немало. Но я никогда не видел ничего такого, что можно было бы сравнить с тем, что ты сделала с Эллисон сегодня вечером.
— Черт возьми, а что я по-твоему должна была делать? — воскликнула Констанс, понимая, что говорит как сварливая старуха, но не в силах остановиться. — Что, черт возьми, я должна с ней делать? Разрешать ей бегать в лес с каждым парнем, с которым она встречается? Это я должна делать? Тогда я стала бы единственной матерью в мире, которая согласна с твоими теориями о сексе для детей.
— Но ты ведь не знаешь, занимались ли Эллисон и Норман чем-то, что не вызывает твоего одобрения, — холодно сказал Майк.
— Да, черт возьми, я знаю! Она копия своего отца. Чем больше я смотрю на нее, тем больше вижу в ней Эллисона Маккензи. Секс. Это все, о чем он думал, и его дочь тоже. Мне даже не надо внимательно присматриваться к ней, чтобы увидеть в ней ее отца.
— Это не Эллисона Маккензи ты видишь в своей дочери, — сказал Майк. — Это ты, и это тебя пугает. Ты боишься, что с ней случится то же, что и с тобой, и она останется одна с ребенком на руках. Об этом ты думала, когда сегодня вечером увидела Эллисон и Нормана. И тебе даже не пришло в голову, что, возможно, она не такая, как ты.
— Это неправда! — кричала Констанс. — В этом возрасте я не была такая, как Эллисон. Я бы никогда не пошла с парнем в лес заниматься тем, чем занималась Эллисон.
— Откуда ты знаешь, чем занималась Эллисон? Ты даже не дала ей возможности сказать хоть слово, а сразу начала работать своим ядовитым языком.
— Говорю тебе, я просто знаю и все!
— По собственному опыту? — спросил Майк.
— О, как я тебя ненавижу! Как я тебя ненавижу!
— Нет, — сказал Майк, — ты ненавидишь не меня, ты ненавидишь правду. Разница между нами, Констанс, в том, что я принимаю правду, какой бы она ни была. Но что я ненавижу, так это ложь.
Он завел машину и, не сказав больше ни слова, поехал к ее дому на Буковой улице, и Констанс знала, что она его потеряла.
— Как ты мог говорить, что любишь меня? — сказала она, выходя из машины. — Как ты мог любить меня, а потом говорить так, как сегодня вечером?
— Я не сказал, что стал любить тебя меньше, Констанс, — устало сказал Майк. — Я только сказал, что ненавижу ложь. Я два года хотел, чтобы ты вышла за меня замуж, потому что я любил тебя. Я и сейчас хочу, чтобы ты вышла за меня, потому что я тебя люблю, но я не могу видеть, как ты лжешь каждый раз, когда не можешь посмотреть правде в глаза.
— А ты, наверное, никогда не врал, — по-детски сказала Констанс.
— Очень редко, — сказал он, — когда правда могла причинить больше вреда, чем пользы, и редко заходил так далеко, чтобы врать самому себе. Более того, Констанс, я никогда не лгал тебе. Между мужчиной и женщиной не может быть ни доверия, ни уверенности друг в друге, если нет правды.
— Хорошо, — разозлившись, сказала Констанс. — Если ты хочешь правду, пошли в дом, и ты получишь ее. Всю до последней капли. Пошли.
Майк прошел за ней в дом. Констанс вошла в гостиную, он закрыл входную дверь и дверь в холл, задернул все шторы, а Констанс, как каменная, сидела на диване и наблюдала за ним.
— Хочешь выпить? — робко спросила она, — вся злость неожиданно куда-то исчезла.