— Нет, — ответил он и встал, облокотившись на дверь, ведущую в холл. — И ты тоже. Давай закончим с этим. Начинай с самого начала и, ради Бога, попробуй быть искренней, хотя бы когда нас двое.
Стоя возле дверей в ожидании, когда она заговорит, он напоминал тюремщика, лицо его стало жестким и суровым, — таким Констанс его никогда не видела. Он не смягчился, и когда она начала перечислять факты своей жизни. Несколько раз он отходил от двери прикурить сигарету, но ни разу не предложил ей закурить, и несколько раз, голосом, который она не узнавала, Майк прерывал ее рассказ, когда она теряла концы своей истории.
— Это ложь, — как-то сказал он, и Констанс, пойманная в собственные сети, начала рассказ заново.
— О чем ты умалчиваешь? — спрашивал он, и Констанс выкладывала о себе все, в чем всегда считала стыдным признаться.
— Расскажи этот кусок еще раз, — сказал он, — посмотрим, получится ли у тебя дважды рассказать его одинаково.
Эту ночь Констанс запомнила на всю жизнь. Когда все кончилось, Майк, бледный и измученный, прислонился к двери.
— Это все? — спросил он.
— Да, — ответила она, и он поверил ей.
И только гораздо позже Констанс осознала до конца, что сделал для нее Майк. В следующие недели она превратилась в другого человека: она свободно шла но улице и впервые ничего не боялась. Больше у нее никогда не возникало необходимости искать убежища во лжи и притворстве, и, только когда она наконец это осознала, Констанс поняла, что имел в виду Майк, когда говорил о мертвом грузе раковины, который она всегда таскала на себе. Но в эту ночь она еще этого не понимала. Не было ничего, кроме огромного желания и голода, которые заставили ее впервые в жизни протянуть вперед руки.
— Пожалуйста, — прошептала она, и не успел он шагнуть ей навстречу, Констанс кинулась к нему. — Пожалуйста, — плакала она, — пожалуйста. Пожалуйста.
Майк обнял ее, его губы прижимались к ее щекам, глазам, шее. Констанс плакала, а он шептал:
— Дорогая, дорогая, дорогая.
Он растирал ей спину между лопаток, пока она не успокоилась. Потом он сел, не отпуская ее, и стал убаюкивать в своих объятиях. Констанс прижалась лицом к его плечу, согретая своим желанием отдавать, отдавать, отдавать. Она нежно провела кончиками пальцев по его щеке и прошептала:
— Я не знала, что так может быть, — так легко и не страшно.
— Может быть еще и по-другому, даже смешно.
Она, тихонько покусывая, целовала его, и скоро они уже сами не могли различить слов, которые говорили друг другу.
Впервые за время их отношений она сама разделась перед ним и с радостью давала ему смотреть на себя. Она не лежала тихо в его объятиях.
— Все, что угодно, — говорила она. — Все, что угодно.
— Я люблю в тебе этот огонь, люблю, когда ты двигаешься.
— Не останавливайся.
— Здесь? И здесь? И здесь?
— Да. О да. Да.
— У тебя соски твердые, как бриллианты.
— Еще, дорогой. Еще.
— У тебя абсолютно распутные ноги, ты знаешь об этом?
— Я тебе нравлюсь, дорогой?
— Нравишься? Боже!
— Тогда сделай мне это.
Он поднял голову и улыбнулся ей в глаза.
— Сделать что? — дразнил он. — Скажи мне.
— Ты знаешь.
— Нет, скажи. Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Она умоляюще посмотрела на него.
— Скажи, — настаивал он, — скажи, что?
Она прошептала ему на ухо, и он сильно сжал ее за плечи.
— Так?
— Пожалуйста, — шептала она, — пожалуйста, — и потом: — Да! Да, да, да.
Потом она лежала, положив голову и руку ему на грудь.
— Первый раз в жизни мне не стыдно после этого, — сказала Констанс.
— Я должен быть отвратительным и сказать: «Что я тебе говорил?»
— Как хочешь.
— Что я тебе говорил?
Она слегка повернула голову и укусила его.
— Ой!
— Возьми обратно!
— Хорошо! Хорошо!
— Уверен?
— О, ради святого!
— Обещаешь?
— Ты — каннибал! Да.
Она поцеловала его туда, куда укусила.
— Любишь меня?
Он приподнялся на локте и положил руку ей на горло — так, что она чувствовала свой пульс на кончиках его пальцев. Он долго смотрел ей в глаза, пока она не почувствовала, как в ней снова нарастает желание.
— Не могу смотреть на тебя, — хрипло сказал он.
— Ты ведь не только из-за секса со мной, да?
— Не знаю. Сначала надо попробовать тебя еще раз.
— Пожалуйста, это обойдется в два доллара.
— Веди себя хорошо, и я дам на чай.
— О, дорогой, — неожиданно сказала она. — Дорогой. Я больше не боюсь, — и ее голос задрожал от счастья и облегчения.