Док потряс Лукаса за волосы и тот, ловя ртом воздух, сказал:
— Да. Я знал. Один раз я ее увидел и понял, что она уже почти выросла. Я не знаю, что на меня нашло.
Доктор отпустил Лукаса, достал из кармана чистый носовой платок и тщательно вытер руку. Второе стандартное оправдание. Я не знаю, что на меня нашло. Видимо, такие люди, как Лукас, надеются, что такие люди, как Мэтью Свейн, поверят в существование странных дьяволов, которые прячутся и выжидают момент, когда они смогут войти в тела и головы таких, как Лукас. Второе оправдание всегда произносилось грустным, полуизвиняющимся тоном, — так, будто слушающий должен присоединиться и тоже удивиться, что же это не него нашло. Я не знаю, что на меня нашло, но что бы это ни было, это от меня не зависело. Просто что-то нашло, и я уже ничего не мог с этим поделать.
«О, Господи, — молил про себя д-р Свейн, — удержи меня, Господи, не дай мне убить его».
— Я не знаю точно, сколько раз это было, — нечленораздельно продолжал Лукас. — Два, может, три. Я все время был выпивший. — У Лукаса от воспоминания похотливо блеснули глаза. — Она дикая кошка, эта Селена. И всегда была такой. Я бил ее, пока она не могла больше сопротивляться.
Лукас провел языком по пересохшим губам, и у Свейна тошнота подступила к горлу.
Этого не может быть, подумал доктор. Не может быть, чтобы мужчина насиловал ребенка, а потом вспоминал об этом как о чем-то самом приятном в его жизни. Этого просто не может быть.
— А она хорошенькая, — мечтательно продолжал Лукас. — У нее самые хорошенькие сиськи из всех, что я видел, и соски такие коричневые и возбужденные. В первый раз я ее связал, но в общем-то зря, она все равно так и не пришла в себя. Она была девочкой, тут все в порядке. Господи, ну и тяжело же мне пришлось, я потом болел целых две недели, даже работать было трудно, да.
Оправдания, которые не удовлетворили д-ра Свейна, исчерпались, и теперь Лукас начал искать сочувствия. Я был так болен, даже работать было тяжело. Лукас говорил это с подвыванием, будто ожидал, что доктор начнет выражать ему свои соболезнования. «Какой стыд, — видимо, должен был сказать Свейн, — тебе было тяжело работать целых две недели после того, как ты первый раз изнасиловал свою падчерицу, какой стыд, Лукас».
«О, Господи, — сжав кулаки, молил Док и чувствовал, как по спине снова заструился пот, — о, Господи, не дай мне убить его».
— Да, хорошенькая эта Селена, — сказал Лукас.
Когда Лукас замолчал, д-р Свейн слышал в наступившей тишине свое дыхание, вдох и выдох. Долгое время, пока Свейн не поборол в себе желание схватить Лукаса за горло и придушить его, в хижине было абсолютно тихо. Тошнота и бешенство от понимания того, насколько незначительными могут быть следы цивилизации в другом человеке, долго не стихали в душе у Дока.
— Лукас, — наконец заговорил доктор, справившись с собой, — я даю тебе время до завтрашнего полудня. Убирайся из города. У меня нет желания видеть тебя здесь завтра.
— Как это — убирайся из города, Док? — вскричал Лукас, в ужасе от несправедливой мстительности со стороны человека, которому он в жизни не сделал ничего плохого. — Как это — убирайся из города, Док? Мне некуда идти, Док. Здесь мой дом. Я живу здесь всю жизнь. Куда же мне идти, Док?
— Прямо в ад, — сказал Свейн, — а не получится, проваливай куда вздумается. Только убирайся из Пейтон-Плейс.
— Но я и не думал никуда проваливать, Док, — выл Лукас. — Мне просто некуда идти.
— Если я завтра увижу тебя в городе, весь город будет у тебя на хвосте. Убирайся и не вздумай возвращаться и после моей смерти. Я оставлю доказательства твоего преступления в надежном месте. Родители в Пейтон-Плейс будут знать, что делать, если тебе когда-нибудь придет в голову вернуться.
Лукас Кросс начал плакать. Он уронил голову на руки и разрыдался от несправедливости, обрушившейся на него.
— Что я вам сделал, Док? — всхлипывал он. — Я ничего плохого вам никогда не сделал. Как я могу уйти из города, если мне некуда идти?
— Это Селене некуда уйти от тебя, — сказал Свейн. — Тебя это очень устраивало. Теперь вы поменялись башмаками, Лукас, и, если они жмут, плохо дело. Я не шучу, Лукас. Не позволяй завтра полуденному солнцу припекать тебе макушку в Пейтон-Плейс.
Доктор Свейн пошел к выходу из хижины, он чувствовал себя старым, как вечность, и совершенно разбитым. Признание Лукаса тяжелым грузом лежало в кармане пиджака, а от его слов ныло сердце. Никогда еще доктор не чувствовал себя таким усталым.