— Поцелуй меня по-настоящему, — смеясь, сказала она, и Тед поцеловал.
— Кажется, тебе гораздо лучше, — сказал он. — Девчонка, которая так целуется, не может чувствовать себя плохо.
«Это плохо для меня, — думала Селена, — чувствовать себя такой счастливой». Но она ничего не могла с собой поделать. Ее комната была полна цветов от друзей, о существовании которых она даже не подозревала. Миссис Маккензи навещала ее каждый день. Эллисон тоже приходила, и мисс Тронтон принесла книжку и букет фиалок. Был огромный, официальный букет роз и гладиолусов от миссис и мистера Пертридж, — это было сюрпризом для Селены, потому что она уже два года, с тех пор как гладила для миссис Пертридж, не бывала в их доме. Но больше всего ее делала счастливой новость, которую ей утром сообщил д-р Свейн. Неделю назад ночью Лукас ушел из города и никогда больше не вернется. У Селены будто гора с плеч свалилась. Несколько раз в течение дня после того, как Свейн сообщил ей эту новость, она пожимала плечами, и ей казалось, что она физически ощущает возникшую легкость, хотя Селена прекрасно знала, что этого не может быть.
«Если это не правильно — быть такой счастливой, — думала Селена, — то пусть я буду неправа всю оставшуюся жизнь». Тед говорил, она прикрыла глаза и видела перед собой будущее — гладкое, как атласная лента, и спокойное и широкое, как река Коннектикут летом. Она осторожно вспомнила о другом, о том, что произошло неделю назад. Селена ожидала, что ей станет страшно и стыдно, но не почувствовала ничего, кроме переполняющего ее благодарного облегчения. Ее практический ум решил не вспоминать, думать об этом не больше, чем о порезе, который болел еще когда-то давно, в детстве. Все было кончено, и Селена, пока внимательно не пригляделась, даже не могла найти шрам.
— О, Тед, — глаза ее сияли, — завтра я могу пойти домой.
«Я приду домой, — думала она, — и там будут только Джо и мама».
— Думаю, я куплю тот «форд», что присмотрел, — сказал Тед. — Куплю и с шиком отвезу тебя домой.
— Сколько они за него хотят? — спросила Селена.
Тед ответил, и они начали обсуждать разумность вложения такого большого капитала в подержанную машину. Они понимали, что, разговаривая так, становятся похожи на взрослых, женатых людей, и от этого им становилось так тепло, как ни от чего другого. Тед и Селена решили, что «форд» — при условии, что Джинк — владелец гаража — гарантировал им хорошую цену, если они захотят продать его на будущий год, — неплохая покупка.
В девять Тед поцеловал на прощание Селену и, тихонько насвистывая, вышел из больницы.
— Добрый вечер, сэр, — сказал Тед человеку, которого повстречал как раз перед тем, как повернуть на Кленовую улицу.
Преподобный Фитцджеральд — священник конгрегациональной церкви — вздрогнул так, будто кто-то ткнул его в ребра дулом пистолета.
— О! О, Тед, — сказал он. — Ты меня немного напугал. Как дела?
— Хорошо, сэр, — ответил Тед и стал ждать следующего вопроса священника, и, как всегда, он был задан.
— Э-э, Картер, — сказал преподобный Фитцджеральд. — Я не видел тебя в церкви в прошлое воскресенье. В это воскресенье мы увидим тебя?
— Да, сэр, — сказал Тед.
«Странно, — думал Тед несколькими минутами позже, подходя к дому, — с кем бы ни разговаривал преподобный Фитцджеральд, он всегда задает один и тот же вопрос». Каждое воскресенье конгрегациональная церковь забита до отказа, но всякий раз, встречая конгрегационалиста, преподобный Фитцджеральд задавал один и тот же вопрос: «Мы увидим вас в следующее воскресенье?»
Тед пожал плечами. Наверное, это просто одна из странностей, которые встречаются у людей, подумал он. Священник задает свой вопрос; старики на скамейках возле суда ругаются и ведут грязные разговоры; отец ненавидит евреев и тех, кто живет в хижинах. У каждого есть свои странности, подумал Тед и вошел в дом. Родители были в гостиной. Отец читал, мама вязала. Все молчали.
Прежде чем войти в дом, преподобный Фитцджеральд посмотрел на окна второго этажа. В окнах наверху горел свет — это означало, что Майкл Росси дома.
Может быть, надеялся Фитцджеральд, ему удастся уговорить Майкла спуститься вниз на террасу и поговорить немного.