Глаза еще не привыкли к изменившемуся освещению, еще он слабо различал, что впереди, но в шагнувшем навстречу человеке узнал Оптухина, хотя тот и был не такой, как в редакции, — в сатиновом халате, в замасленной кепочке, надвинутой на глаза. Показалось обидным — столкнуться вот так сразу с технологом, хотя заранее можно было бы предположить, что скорее всего встретишь в цехе его, не директора. Но все-таки получилось и так, что Оптухин, похоже, ждал его, подкарауливал, и Травников, смущенный, покорно остановился, склонил голову под напором быстрых и по-хозяйски громких слов:
— Вы правильно сделали, Евгений Алексеевич, что начали с механического, тут суть! Хотя, простите, здрасьте вам, мы уж несколько дней не виделись. Так вот что я говорю, смотрите: два токарных, мы называем их «у двери», на вот этом… — Оптухин схватил Травникова за локоть и потащил в сторону. — Скажите, что, по-вашему, делаем мы на этом станке?
Травников узнал старый, наверное, тридцатых еще годов «ДИП» — «догнать и перегнать», так с первых пятилеток расшифровывали название станка, хотя слова уже потеряли свой призывный смысл, остались всего лишь стабильной маркой; такие станки он впервые встретил у себя на заводе после института, тогда они выглядели эффектно — сизым блеском отливали их упористые станины, шпиндели стремительно накручивали обороты, и победитовые резцы весело гнали кудрявую стружку, Теперь станок и не стремился — краской ли, чистотой вокруг — скрыть свой возраст; он тяжело подрагивал, жиденько завивал струйку охлаждающей жидкости, и деталь под острием резца будто бы нехотя обнажала в мутном свете забрызганной маслом лампочки мышино-серый срез стали. Пожилой токарь — толстый, с отвислым подбородком, с лоснящимся от пота лицом — остановил деталь, развел над ней рожки штангенциркуля и так застыл, глядя почему-то не на незнакомца, а на Оптухина, все еще державшего Травникова за локоть.
— Ну так что, Евгений Алексеевич?
Горка готовых деталей высилась рядом с токарем, и Травников шагнул к ней, недовольным движением сбросив руку Оптухина, и, повертев внушительную, тяжелую втулку, поставил обратно в пирамиду.
— Ясно что: обдирка, первая операция.
— А! Точно! — Оптухин встрепенулся в странном, неясном каком-то восторге. — Теперь вот сюда, Евгений Алексеевич. — Он трусцой обогнул старый «ДИП» и остановился неподалеку у станка поновее. — Сюда!
Девушка в кокетливо-чистой косынке — красное пятнышко в серой мути заполненного гулом пространства — сосредоточенно работала, даже не подняла головы, когда подошел Травников, и он сразу заметил, что деталь у нее под резцом — та же втулка; в общем, вроде той, что он держал в руках, только стружка теперь вилась потоньше, посветлее.
— Ну, — все еще восторженно кричал Оптухин, — так что мы тут делаем, у двери?
Травников снова взял деталь, покатал ее в пальцах, ощущая приятную гладкость поверхности, поставил на место и вдруг встретился с насмешливым взглядом девушки. Она смотрела на него, а сама быстро отводила суппорт и что-то крикнула технологу, что-то, видно, привычное, понятное только ей и ему.
— Там обдирка, первоначальная обработка, — сказал Травников. — Тут — окончательная обработка. Подумаешь, тайны!
— Вот, вот! — подхватил Оптухин. — Я вижу, вы и вправду заводской, Евгений Алексеевич, ваша девушка не соврала! А теперь скажите, зачем мы так — в две операции? Подумав, вы, конечно, сами определите, но для скорости понимания я скажу. — Технолог шагнул к Травникову и, приподнявшись на цыпочках, задышал в ухо. — Чтобы станок, вон тот, старый, не простаивал! Чтобы дать заработать толстяку! И с расценками химичим, она вон, — он показал на девушку, — с какими допусками точит, ого, а он, как пэтэушник, как начинающий, только стружку снимает, а заработок им поровну!..
Оптухин наконец отстранился, смотрел на Травникова, чуть приоткрыв рот, и белесые брови его изгибались крутыми дугами под ранними, такими не подходящими для его возраста морщинами на лбу. Он явно ждал, что собеседник разделит его возмущение или там озабоченность, что-нибудь спросит, даст возможность развить мысль, но Травников молчал.