— Может, чайник подогреть? — спросила Люся, явно не понимавшая настроения патрона и жаждавшая ясности.
— Чай пьют только извозчики, а серьезные люди утоляют жажду вином, — процитировал Травников «Вассу Железнову» и устыдился того, как глупо, невпопад прозвучали его слова.
Люсина голова исчезла за бумагами, а Травников вздохнул и поспешно перевел взгляд на другой стол, напротив Люсиного, третий в комнате.
Стол этот — по контрасту, что ли? — сиял ослепительной чистотой, на нем не было ничего, кроме перекидного календаря и блика от солнечных лучей, косо падавших в открытое окно. Своей пустынностью стол наилучшим образом отображал характер хозяина, носившего в редакции прозвище Брут и охотно на него откликавшегося, а если полностью, то — Семена Брутковского. Присутствию в редакции Семен упорно предпочитал общение с авторами в местах их пребывания, и его не смущало, где это — в Москве или Якутске. Говорили, что на него приходится половина командировочного фонда редакции, но уж чем-чем, а командировками журналиста не упрекнешь, скорее похвалишь. За пустым стулом, расшатанным грузным телом Брута, висела на стене карта СССР с небрежно, шариковой ручкой прочерченной трассой БАМа. Там сейчас Брут и находился, отправившись за статьями, которые, по замыслу Травникова, должны были продолжить серию, которую он мысленно для себя именовал «Чего ждут практики от ученых».
Вспомнив о Бруте, Травников снова вздохнул: вот бы тогда не брать самому перо в руки, а поручить все толстяку, он-то уж не стал бы сочинять, отправился на завод и заставил написать заметку лично самого директора. Запоздалая простота решения снова кольнула, но не сильно — все проходит, утешил себя Травников, и это пройдет. Потянул за узел галстука и расстегнул пуговицу на воротнике. На часах было половина шестого, и он принялся вычитывать подборку, идущую в следующий номер, — ее предстояло сдать сегодня.
В окно с улицы тянуло разогретым асфальтом, запахом пыли и свежей листвы; шаркали подошвы, слышались невнятные голоса, их перебил гул автомобильного мотора, и снова шаги, голоса, шелест деревьев. Люсе, видно, наскучила тишина в комнате, и она, прежде прилежно склоненная над рукописью, стала ныть, доказывать Травникову, что он напрасно заставил ее делать статью про новый метод лечения мигрени: редколлегия пошлет подальше, да и в Минздраве не завизируют, потому что метод, утверждала Люся, вполне шаманский.
Он потом вспоминал этот вечер — распахнутое окно с подсунутым под раму скоросшивателем, и солнце, и притворно-жалостливый голос Люси, вспоминал, как привычно перебрасывался с нею словами, велел не мешать, а заодно поучал: настоящие работники сначала делают, а потом выясняют, что да как и что в конце концов получится, и Люся наконец утихомирилась, скрылась за своей бумажной баррикадой, а он почти управился с заметками, на минуту оторвался от них, сбегал в секретариат — попросить, чтобы удержали по возможности в субботнем номере статью об исследованиях на Марсе, даже поплакался, напомнил, что статья три раза слетала, автор грозится забрать свое сочинение, и по дороге заскочил в библиотеку, проверил, в каком году в России пошел первый поезд. А когда вернулся в отдел, вот тогда Люся и сказала, что ему звонил иностранец.
Он сначала не понял, не придал значения Люсиным словам — иностранных авторов отдел не печатал, было на памяти несколько звонков зарубежных корреспондентов, но это давно, спрашивали обычно подробности какой-нибудь заметки, адрес и телефон автора, и он с ходу отсылал их в МИД, так что, объявись опять любопытный из «Нью-Йорк таймс» или вроде того, Люся так бы и сказала, а тут — «иностранец». Он снова посоветовал Люсе не отвлекаться и ругнул себя заодно — забыл проверить в библиотеке год рождения Фарадея — и снова вскочил со стула, дернул за ручку двери, но тут телефонный звонок догнал его.
— Где заметки? — раздался в трубке хмурый, не терпящий возражений голос ответственного секретаря, хотя еще пять минут назад тот смеялся, поправлял: статья, та, субботняя, «слетала» не три, а всего один раз, и потому-де не страшно, если еще подождет. — Давай, давай, старик, — настаивала трубка, — мне надо сегодня пораньше скрыться.